Под напёрстком вытравить

      Зашкерился, спрятался под напёрсток этого его самого татарского лото. Глубоко сидит, как шарик перекатывается: то от одного, то к другому. Губы эти, обветренные, между ними зубы частоколом, да сигарета «примовская» в прорехе шутовски зажата. Надул же всех, кого мог, со своими шуточками-прибауточками. Глазища теменью сверкают, короткие кудри ветром сносит, покуда не напяливает свою дурацкую меховую шапку, наверняка, у кого-нибудь спизженную. Да наверняка же. Воровал ведь, как портяночник какой-нибудь, налету схватывал, в тачку сразу же запрыгивал, ищи в поле ветра… А нашли же. Нашли, закинули в клетку.       И сейчас, на ледяном квадрате хоккейного поля, смотрит глазами своими блядскими с чернявыми ресницами, только что от девки своей ушёл, разнеженный, размятый, как будто бы уже угашенный черняшкой, с венами пережжёнными: хоть бы где загноилось, хоть бы где заставило образумиться своей некротой. Но нет, не образумится Кащей вовек.       Ералаш мёртвый, с пробитой головой лежит в гробу, под сотнями пядей земли, а этот вот ёрничает, скалит щербатые зубы, всё что-то говорит, говорит… Предъявляет. Что всё, пиздец, хана Вове — произносит так растянуто, по слогам. Актёр блатного театра. Поблёскивает родинка на выпятившемся в гневе подбородке. Расширяется рот — провал. Орёт, истерит, ну, как обычно, впрочем.       И когда уже Вова не может смотреть в эту темноту глаз угашенную, то по морде бьёт со всей дури.       Куда-то в нос, вроде бы. И Кащей отлетает. Точечно на него набрасывается остервенелая толпа тех, кого надменно кликал «скорлупой». Адидас просто смотрит, как разбивается Кащеев висок, как кровь струится из разорванной брови, как ломается нос, может быть, скалываются зубы, заплывают глаза.       И вот, у бортика хоккейного поля, валяется Кащей, совершенно немощный, голову опускает, словно стыдно ему… Нет, не стыдно, знает же Вова. И губы эти его блядские, полностью кровью покрытые. Не выдержать — не сдержаться, плюнуть только в его сторону. И Кащей, совершенно раненый, совершенно разбитый, ему ничего сказать сейчас не сможет в ответ. Может, и к лучшему.       — Ну, и чего ты этим добился? — спрашивает Вова, подходя после бойкого «Мы улица!», громогласного, со всех углов хоккейной коробки.       Чего добился? А Кащей только глаза на него тихонько вскидывает, иронично поглядывая заплывшими кровью склерами.       — Беспредельщик ты, Вова. Во-ва… — повторяет нараспев, немного шепелявит: то ли язык прикусил, то ли действительно зубы скололи.              И взгляд ещё выше поднимает, и глаза его карие, налитые кровью, действительно — совершенно блядские.       Говорил, что за Вову бы сам замолвил словечко, может быть, замолвил… Но сейчас — ненависть… Одна лишь ненависть, сладко обработанная, сквозит в глубоком омуте полурасширенных зрачков.       Кащей ненавидит себя, Кащею хочется думать, что кровавые слёзы капают из глаз лишь из-за разъёбанных склер. Так и остаётся сидеть, ждёт, пока все разойдутся, отмахивается от своих избитых до соплей дружков, гонит их прочь матерком и примерзает один к ледяному полю.       — А чего ты добился, Вова? Думаешь, я сейчас не встану? Встану, конечно же! — в пустоту.       «Встану». И Кащей, опираясь о бортик, тяжело поднимается на ноги. Оголтелый мороз мажет румянцем по его иссиняченным щекам.