Клеймо Паверелл.

            — Что за письмо? — сквозь зевок спросила Амадея, приподнимаясь на локтях с кровати. — Сев, перестань грызть мои пальцы! — тут же шикнула она, отдергивая ноги, чьи пальцы подверглись кошачьей атаке.       — Это от Абракса, он приглашает к себе на Рождество, — пересказал он содержимое письма, складывая его обратно в конверт.       — Оу, это неплохая новость для тебя, — дежурно улыбнулась она, скрывая возникшее разочарование. — Ты хочешь пойти к ним?       — Нет, зачем мне это? Или ты хочешь поскорее от меня отделаться? — хитро спросил Том. — Так вот, в моих планах быть с тобой от начала и до конца этих каникул.       — Звучит неплохо, это будет первое Рождество, которое я проведу подобным образом! — тут же загорелась она мыслью отметить праздник вместе, украсить комнату, купить вкусностей.       — До этого ты оставалась в Хогвартсе, как и я. Это и вправду будет первое обычное (в хорошем смысле) Рождество, — поддержал её Том.       — Да, первое нормальное Рождество! Хотя Хогвартс и волшебен, но в такие праздники он ощущается таким одиноким...       — Но это определённо было лучше приюта.       — Ха-ха, да, определённо лучше. Хотя моё первое Рождество в приюте ощущалось довольно сказочно, но это было только на фоне дома.       — А как ты проводила Рождество до приюта и Хогвартса?       — Традиционно для магов, — коротко ответила она, резко поднимаясь из-за стола. Ножки стула громко скрипнули, неприятно резанув слух. Она слишком остро отреагировала. — Они жгли костры, пели и приносили дары, резали рождественского поросёнка. Это всё было далеко от обычного праздника. — Ей нужно было чем-то занять себя, и она принялась вырезать гирлянды и снежинки из уже ненужных конспектов.       — Это Рождество станет лучшим в нашей жизни.       — Звучит угрожающе, — улыбнулась Амадея, а затем звонко хлопнула в ладоши, предвкушающе глядя на Реддла. — Так-с, Домочичок, вспоминай все праздничные заклинания, что знаешь! Этот номер будет пестрить и сверкать от украшений.       — Слушаюсь и повинуюсь, Ваше превосходительство, — обворожительно заулыбался Том, картинно потягиваясь и играя мускулами под одеждой.       Амадея деланно закатила глаза, покривила носом, но за каждым действием наблюдала с прозорливостью хищника. Том не мог этого не заметить, и его самодовольная ухмылка отлично это доказывала. Его павлинья выходка нашла свой конец, когда разыгравшийся Сева спикировал со шкафа прямо на голову Тома. Множество острых коготков в одночасье вонзилось в его чересчур умную головушку, что на удачу прикрывала завидная по густоте шевелюра.       — Амадея, убери от меня своё чудовище! — яростно шипя, пытался отцепить он кота, что ни в какую не хотел отступать.       — Мерлин, Том, ну это надо же! Лорд Волан-де-Морт проиграл какому-то маленькому пушистику! — чуть ли не всхлипывая от дикого ржача, выдала Дея, давно уже скатившаяся на пол и хлопая ладонью по кровати в такт смеху. — Смех да и только! Победил Смерть, а полукнижку не смог! Вот она игла Британского Кощея.       — Мерлином клянусь, если ты свою тварюгу не уберёшь — зааважу к дракловой бабке!       — Боюсь, боюсь, — подразнивающе протянула Амадея, утирая слёзы смеха и поднявшись на ноги. Подошла к злому как сотня гоблинов при восстании Реддлу. — Кись-кись, Севушка, солнышко, иди ко мне, — нежно проворковала она, раскрыв руки в сторону котёнка.       Сева на голове Реддла дёрнул ушами, поворачивая их по направлению к её голосу. Втянув коготки, он ещё пару раз потоптался по кудрям Тома, а затем прыгнул на руки Амадеи, удовлетворённо принявшись мурчать.       — Почему он так меня недолюбливает?! — возмутился Том, тут же шикнув из-за царапины на лбу.       — Хм, — задумчиво протянула она, постучав указательным пальцем по губе, а потом словно догадавшись, воскликнула преувеличенно радостно: — Знаю! Я его тварью и чудовищем не называю! Может, тоже попробуешь как-нибудь его по кличке назвать, ну так, чисто для разнообразия? — гадливо улыбнулась Амадея, и кот на её руках словно понял, что она сказал. Морда его сделалась почти зеркальной хозяйкиной.       Том недовольно рыкнул, буркнув, что «вот же! Спелись против него!» Бедный и несчастный парень принялся наколдовывать рождественскую ель. Амадея, до смеха, тоже перешла на серьёзный лад, принявшись развешивать магией гирлянды. Маленький Сева не отставал и путался в гирляндах, настойчиво пытаясь то влезть на ель, то эдакую самую ель попробовать на свои молочные клычки.       Так они и провели полдня в вальсе магического украшательства. Гирлянды плясали под напев волшебной палочки Амадеи, обвивая балки потолка золотыми спиралями. Сева, утомлённый утренней битвой, дремал в корзинке из омелы, лишь изредка подрагивая усами при звоне стеклянных шаров.       К полудню гостиная преобразилась в сказочный грот: искристый иней узорами стелился по стёклам, живая мишура переливалась всеми оттенками северного сияния, а в центре — подрагивающая от кошачьих атак ель, чьи ветви Том укрепил стабилизирующими чарами.       — Пора подкрепиться, — провозгласил он, ловко уклоняясь от летящего в него марципанового пряника. — Иначе твой кошак сожрёт все украшения.       Вечерний Лондон встретил их хрустальным морозцем. Улицы сверкали как бриллиантовая крошка под светом газовых фонарей. Кафе «Сладкое королевство» оказалось крохотной пещерой Али-Бабы: витрины гнулись под грудами кренделей с драконьей корицей, пирожных в виде золотых снитчей и шоколадных котлов, из которых валил пар цвета радуги.       — Целое состояние, — прошептала Амадея, прижимая к груди коробку с трюфелями «Чёрная жемчужина». Её щёки порозовели от мороза и предвкушения, когда Том с напускным стоицизмом отсчитал галлеоны кассиру. — Осторожно, Реддл, а то я и влюбиться могу в такого щедрого красавчика, — от такого заявления Том на миг замер и чуть не выронил золотые монеты из рук.       Стоило ли обидеться? — приподняв бровь, мысленно возмутилась Дея.

***

      Они заняли столик у камина, где вместо обычных поленьев плясали миниатюрные огненные саламандры. Сначала сливочное пиво текло рекой — золотистое, с пеной, напоминающей взбитые облака. Но после третьего тоста за «победу над кошачьими захватчиками» Том с вызовом заказал огневиски.       — Ты же не из тех, кто отступает перед адским пламенем? — ухмыльнулся он, наблюдая, как Амадея осторожно пригубляет напиток. Её глаза расширились, когда по горлу разлилось тепло, сменившееся взрывом имбирной пряности.       — Т-ты... — она закашлялась, хватая воздух, — ...настоящий демон в джентльменской шкуре!       К полуночи пустые бокалы выстроились в шеренгу вдоль подоконника. Сева, раздобревший от сливочного крема, спал в шапке Тома, превратившейся в импровизированную лежанку. Сами же «демон» и «сладкоежка» оказались заперты в споре о правильном произношении древнегалльских заклинаний, демонстрируя аргументы прямо на салфетках — те вспыхивали синим пламенем после каждого неверного жеста.       Дорога домой превратилась в череду глупых (пьяных) чудес: снежинки по мановению их палочек складывались в порхающих фениксов, фонари гасли и зажигались под их смех, а следы на тротуаре светились перламутром. Лишь у порога Том внезапно остановился, прижав палец к её губам:       — Тише... Смотри.       Над крышами, в чёрном как чернила небе, полярное сияние выписывало вензеля — зелёные и фиолетовые сполохи танцевали под ритм их сердец. Амадея прислонилась к его плечу, забыв о подколках, а его рука замерла в сантиметре от её талии — нерешительная, но уже не стремящаяся к отступлению.       — Рождество ещё не наступило, — прошептал он, и в его голосе внезапно зазвучали нотки той мальчишеской неуверенности, что давно считалась утраченной.       — Значит, это только начало, — ответила она, и золотистые искры от их палочек сплелись в воздухе, как обещание новых приключений.       Они оба захихикали, а затем посмотрели друг на друга. Воздух между ними сгустился до консистенции расплавленного мёда. Амадея почувствовала, как огневиска превращает её рёбра в хрустальные сосуды, наполненные шипящим зельем. Его дыхание — тёплое и с оттенком имбирной пряности — коснулось её губ раньше, чем сами губы.       Они двинулись навстречу одновременно, словно управляемые одной невидимой нитью. Первое соприкосновение было похоже на удар крыльев мотылька о стеклянный шар — нежный, тревожный, полный дрожащей неуверенности. Том вцепился в подлокотник дивана, оставляя вмятины на бархатной обивке, пока её пальцы бессознательно искали опору в складках его рубашки. Алкогольная пелена внезапно рассеялась, обнажив миллион нервических импульсов: его ресницы, вздрагивающие как опалённые крылья стрекозы; каплю пота, скользящую по шее в вырез свитера; судорожный глоток воздуха, когда их носы неловко столкнулись.       Он попробовал приоткрыть губы — движение робкое, почти испуганное. В ответ она издала звук, средний между смешком и стоном, когда язык коснулся её зубов. Вкус превратился в электрический разряд: где-то горечь дыма, где-то сладость засахаренных фиалок, а под этим всем — солоноватый привкус вселенского страха, что заставил её пальцы вцепиться ему в волосы с силой, достойной утопающего.       Том отреагировал рычанием, которое прокатилось по её грудной клетке волной. Его ладонь, скользнувшая под свитер, оставила на коже Амадеи огненный шрам. Они сползали с дивана, не замечая этого, пока ковёр не впился узорами в её колени. Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицу на её воротнике.       Внезапный звон разбитого бокала заставил их вздрогнуть. Нос к носу, с перепутанными дыхательными ритмами, они застыли — два алхимика, случайно создавших взрывчатое вещество. Амадея первой рассмеялась, этот смех превратился в стон, когда Том прикусил её нижнюю губу, одновременно извиняясь и бросая вызов.       Их поцелуй уже не был поцелуем — это было падение в плавильный тигель, где сплавлялись страх и дерзость, юношеская неумелость и древний как мир голод. Где каждый неловкий поворот головы обжигал сильнее огневиски, а спутанные руки составляли карту запретных территорий.