Эхо прошлого

От автора: Редактура меня убивает, быстрее не получается. Глава поделена на две части, так, что продолжение не заставит себя долго ждать. Ошибки, тавтология, склонения, это всё я уверена есть. ) Дислексия помноженная на СДВГ... Вообще наслаждайтесь ) Они нашли её через семь минут. Семь минут относительного покоя, которые Энди провела, вжавшись в нишу за креслом в библиотеке, прижимая к груди какую-то старую книгу в кожаном переплёте и стараясь дышать как можно тише. Пыль щекотала нос, а сердце колотилось где-то в горле, будто она снова была ребёнком, а не взрослой женщиной, прячущейся от двух одиннадцатилетних детективов. — Энди, — раздался голос Кэролайн почти над самым ухом. Спокойный, даже будничный, как у прокурора, зачитывающего приговор. — Ты дышишь слишком громко. Энди открыла глаза. Девочки стояли перед ней, скрестив руки на груди с таким синхронным видом абсолютного превосходства. Кэссиди слегка прищурилась, Кэролайн приподняла бровь точь-в-точь мать, только в миниатюре и с рыжими хвостами. — Сдаюсь, — выдохнула Энди, поднимая руки. — Вы победили. Я ваша пленница. — Это было ясно с самого начала, — пожала плечами Кэссиди. — Ты слишком медленно бегаешь. — И слишком громко дышишь, — добавила Кэролайн. — Мы говорили? — Говорили, — кивнула сестра. Девочки переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые, довольные улыбки по-детски торжествующие, от которых у Энди вдруг кольнуло в груди. У Миранды когда-то была точно такая же. В те редкие мгновения, когда она позволяла себе быть просто счастливой. — Ладно, — Кэссиди протянула руку, помогая Энди выбраться из укрытия. На ладони у неё оказалась какая-то пыль — видимо, от древних книжных полок. Она стряхнула её с видом заправского биолога, изучающего неизвестный образец. — Теперь идём. Там подарки. — Подарки? — Энди замерла на полпути, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но я… я ничего не… — Мы знаем, — перебила Кэролайн. В её голосе не было осуждения. Только констатация факта. — Мама сказала, что ты — особенный гость. А особенным гостям подарки полагаются по умолчанию. — Это правило? — Андреа не удержалась от улыбки. — Да. Мы его только что придумали, — серьёзно кивнула Кэссиди. — Идём, Энди. Ты и так слишком долго пряталась. Мама уже, наверное, выпила весь кофе без нас. Гостиная сияла. Так, по крайней мере, показалось Андреа, когда она переступила порог, ведомая двумя маленькими триумфаторами. Каминный огонь плясал на начищенных подсвечниках, отражался в ёлочных игрушках — старинных, стеклянных, явно коллекционных, которые висели на пушистых ветвях с той безупречной небрежностью, что даётся только людям с безупречным вкусом. Ёлка была высокой, почти до потолка, и от неё пахло хвоей, мандаринами и чем-то ещё - далёким, детским, забытым. В кресле у камина сидела Миранда. Те же скулы. Тот же изгиб бровей. Но та, прежняя - молодая, импульсивная, смешливая до хрипоты, - будто осталась в сумеречном измерении, наслаиваясь на эту женщину призраком, который не совпадал по контуру. А та, что сидела сейчас, была слишком расслабленной. Слишком точной. Одна нога закинута на другую, в руке чашка с кофе — но в каждой линии тела читалось: "Я здесь. Я смотрю. Я всё замечаю". От неё веяло холодом, опасностью, чем-то давно застывшим. И только здесь, в мягком свете рождественского утра, без макияжа, с распущенными серебристыми волосами, она выглядела почти уязвимой. Почти. — Андре-а ты снова пялишься, — не поднимая глаз, сказала Миранда. Голос - глубокий, с хрипотцой, такой чужой, так отличный от того звонкого, что жил в памяти, - заставил Энди вздрогнуть. Она дёрнулась, вырываясь из мыслей, споткнулась о ножку журнального столика, и мир на секунду покачнулся, но она чудом устояла. Миранда подняла взгляд. Холодный. Чужой. Прожигающий до костей. — Мама, мы её нашли! Кэссиди подбежала первой, запыхавшаяся, с горящими глазами, и ткнула пальцем в сторону Андреа, будто та была ценным трофеем, добытым в опасной экспедиции. — Она пряталась в библиотеке. За креслом. С твоей любимой книгой. — Я заметила, — голос Миранды прозвучал ровно, почти лениво. Её взгляд скользнул по Андреа — неспешно, изучающе, с головы до ног. От запылённого лба до босых ступней, которые успели позаимствовать холод у библиотечного пола. — Ты вся в пыли. Андреа почувствовала, как глупая улыбка расползается по лицу, непрошеная, неконтролируемая. — Это тактика маскировки. Природный камуфляж. — Неудачный, — отрезала Миранда. Но в уголках её губ дрогнуло что-то опасное. То ли насмешка. То ли что-то более тёплое, то, что она не позволила бы себе при посторонних. Если бы эти посторонние вообще существовали в её мире. — Девочки, дайте Андреа прийти в себя. И не стойте над душой. — Мы не стоим, — тут же парировала Кэролайн, даже бровью не поведя. — Мы сопровождаем. Это разные вещи. В её голосе прозвучала такая взрослая уверенность, что Андреа на секунду забыла, сколько этой девочке лет. Миранда сделала глоток кофе. Медленно. Как человек, который привык, что мир подождёт. — Тонкое различие, — сказала она, опуская чашку на блюдце с едва слышным звоном. — И всё же. Шаг назад. Обе. Девочки послушно отступили. Но недалеко — ровно настолько, чтобы иметь полный обзор происходящего. Андреа вдруг почувствовала себя экспонатом в музее. Или подопытным кроликом. Или коллекцией бабочек под стеклом — разложенной, изученной, лишённой права на манёвр. — Садись, — Миранда указала на пуф у камина. Короткий жест, не терпящий возражений. — Ты дрожишь. Андреа открыла рот, чтобы возразить. Что она вовсе не дрожит. Что ей тепло. Что всё в порядке. Но тело предательски выдало её: зубы едва заметно стукнули — коротко, беспомощно, — и отрицать что-либо стало бессмысленно. Библиотечная пыль и холодная ниша сделали своё дело. Она опустилась на пуф, поджав под себя ноги — инстинктивно, по-детски, будто это могло согреть, — и только тогда поняла, как сильно устала. Не от пряток. Нет. От всего. От последних дней. От этой странной, щемящей близости, которая возникала между ними каждый раз, когда Миранда смотрела на неё чуть дольше, чем следовало. В горле запершило. Андреа отвела взгляд к огню. — Теперь подарки, — торжественно объявила Кэссиди и метнулась к ёлке, взметнув полы домашнего платья. Под ней действительно царил праздничный хаос — но хаос этот был идеально организованным, как и всё, что касалось Миранды. Несколько коробок в блестящей бумаге переливались под светом гирлянд. Ленты лежали ровно, без единой складки. Один пакет с шуршащими снежинками — от него пахло корицей и мандаринами. И длинная, узкая коробка, перетянутая шёлковой лентой цвета тёмной меди, которая поймала огонь камина и замерцала, как живая. Девочки, не дожидаясь дальнейших указаний, принялись разбирать добычу с видом заправских кладоискателей. Кэролайн первой потянулась к длинной коробке, пальцы уже касались шелка, но Кэссиди ловко перехватила её, прижав коробку к груди. — Это не нам, — прошипела она, и в её голосе было столько уверенности, что Кэролайн отдёрнула руку, будто обожглась. Они замерли. Переглянулись. И в этом безмолвном диалоге прочиталось что-то, что заставило сердце Андреа пропустить удар. Их взгляды синхронно устремились на неё. — Это тебе, — сказала Кэролайн, протягивая медную ленту с коробкой. Не отдавая — протягивая, как эстафетную палочку, с которой передавалось что-то важное, слишком важное для простого подарка. — От мамы. В гостиной вдруг стало очень тихо. Даже камин, казалось, притих. Пламя больше не трещало, не стреляло угольками — только мягко лизало поленья, будто тоже ждало. Энди не сразу взяла коробку. Только смотрела на медь ленты, на то, как свет играет на шёлке, и не смела дышать. Андреа взяла коробку — пальцы дрожали, едва удерживая гладкую поверхность. Бумага зашуршала, лента скользнула вниз и упала на пол бесшумной медной змейкой. Она открыла крышку, не зная, что ожидать. Внутри, на мягкой белой ткани, лежало пальто. Тёплое. Шерстяное. Тёмно-синее, почти графитовое — тот самый цвет, который Миранда всегда считала единственным достойным отступлением от чёрного. Андреа провела пальцами по ворсу. Мягко. Дорого. И внутри, где-то под рёбрами, поднялось что-то горячее — непрошеное, тяжёлое, почти болезненное. — То, в чём ты явилась, выглядело так, будто его вытащили из контейнера для пожертвований, — сказала Миранда из кресла. Голос звучал ровно, буднично, как комментарий к погоде на завтра. — Это не подарок. Это необходимость. — Это слишком, — выдохнула Андреа, не поднимая глаз. — Миранда, я не могу… — Ты не можешь ходить в чём-то, что оскорбляет мой вкус, пока живёшь в этом доме, — перебила Миранда, и в её тоне проскользнуло что-то почти скучающее. — Это создаст репутационные проблемы. Ни жестокости. Ни насмешки. Только ледяная маскировка — та самая, за которой Андреа когда-то научилась видеть другое. Не сразу. Не легко. Но теперь — уже. Она сунула руку в карман пальто. И нащупала. Конверт. Толстый. Плотный. На ощупь - дорогая бумага. — Там ключ, — сказала Миранда, наблюдая поверх чашки, не отводя взгляда. — И визитка. Человек, который поможет с документами. Пауза. В гостиной снова стало тихо — только угольки потрескивали в камине. — В понедельник жду тебя в кабинете в девять. Не опаздывай… Андреа вытащила конверт. На ключе — маленьком, почти игрушечном — висел брелок. Крошечный сапожек из серебра, поймавший отсвет камина и блеснувший тёплой искрой. Она замерла. В груди что-то оборвалось, а потом сердце забилось часто-часто, мешая дышать. — Ты помнишь, — выдохнула Андреа, и это прозвучало не вопросом — приговором себе самой. Миранда молчала. Секунда. Другая. Третья — каждая тянулась как вечность. Потом она поставила чашку на стол, и звон фарфора хлестнул по тишине. — Я ничего не забываю, Андреа, — сказала она тихо. В голосе не было торжества, не было боли. Только усталая, чистая правда. — Это моё проклятие. Девочки наблюдали за ними с удвоенным интересом. Кэссиди приоткрыла рот — вопрос уже вертелся на языке, — но Кэролайн незаметно толкнула её локтем. Впервые за всё утро они не проронили ни звука. Андреа сжала ключ в кулаке — металл, холодный ещё секунду назад, теперь нагревался от её тепла. В горле стоял ком, мешал дышать, но слёзы не приходили. Вместо них — глубокая, тихая благодарность. И ещё кое-что: странное, пугающее чувство, которое она боялась назвать вслух. — Спасибо, — сказала она, глядя Миранде прямо в глаза. — Не за пальто. За всё, что ты делаешь для меня. Миранда кивнула. Коротко. Почти незаметно — жест, который мог означать всё что угодно. Но Андреа увидела: пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть сжали его совсем незаметно подрагивая. Всего секунду. А потом контроль вернулся — железный, безупречный, привычный. — А теперь, — Миранда повернулась к дочерям. Лицо её не изменилось, но Андреа заметила: уголки губ дрогнули, в глазах зажглось что-то мягкое, почти тёплое. — Покажите, что вам принёс Санта. И если это снова будет что-то с батарейками и звуком, я буду очень… разочарована. Девочки радостно загалдели, бросаясь к оставшимся коробкам. Андреа осталась сидеть на пуфе, прижимая к груди пальто - в кармане которого лежал ключ с серебряным сапожком. *** После завтрака — тёплого, сдобренного ароматом корицы и детским смехом, — девочки выбежали в сад, едва успев натянуть куртки. Патриция, конечно, умчалась первой, взрывая лапами снежную пыль и радостно облаивая каждый сугроб, будто тот был её личным врагом. Зима в этом году выдалась щедрой: снег лежал толстым слоем, искрился на утреннем солнце, и даже воздух казался хрустальным — звенящим, хрупким, чистым. Миранда осталась на кухне. Она стояла у широкого панорамного окна, выходящего во двор, и держала в руках фарфоровую чашку с чаем. Но не пила. Она смотрела. На ней был безупречный брючный костюм цвета мокрого асфальта — строгие линии, ткань, которая держит форму даже после нескольких часов домашней суеты. Только блуза под жакетом чуть расстёгнута у ворота, да на ногах вместо привычных лодочек — мягкие замшевые лоферы. Сквозь стекло пробивались обрывки криков: Кэролайн командовала — резко, по-военному; Кэссиди атаковала, не разбирая дороги. Патриция носилась между ними, пытаясь поймать снежок зубами, и от её восторженного лая, казалось, вздрагивали сами стёкла. А посреди этого снежного хаоса — Андреа. Неуклюжая в толстом свитере, который Миранда «случайно» оставила на кресле в гостевой. Волосы растрёпаны, выбиваются из-под вязаной шапки. На щеках — румянец, который мороз выжег яркими пятнами. Она смеялась, на ходу пытаясь натянуть перчатки, и в этот момент Кэссиди запустила в неё снежок — с точностью, которой позавидовал бы снайпер. — Эй! Нечестно! Снежок попал в плечо. Андреа ахнула — а потом расхохоталась. Громко. По-детски. Запрокинув голову, подставляя лицо снегу, падающему с неба.Патриция тут же бросилась к ней, приняв это за приглашение к игре: огромный лохматый ком вскочил на Андреа лапами, едва не повалив её окончательно. Миранда наблюдала из-за стекла, невидимая для них. Её пальцы сжимали чашку так сильно, что казалось ещё чуть-чуть и она треснет. Как давно она не видела этого. Снег, летящий в воздухе. Визг девочек. И Андреа среди них — живая, настоящая, не призрак из запертой комнаты, не выцветшая фотография в ящике стола. Андреа уворачивается от снежка, падает в сугроб, хохочет — и этот смех, низкий, чуть хриплый, бьёт Миранде в грудь сильнее любого снежка. Остановись. Не смотри. Миранда приказала себе — мысленно, резко, как отдаёт приказы подчинённым, не терпящим возражений. Но глаза не слушались. Они жадно впитывали каждое движение: как Андреа запрокидывает голову в смехе, как её пальцы сжимают снег в рыхлые комья, как она, помогая Кэролайн лепить снеговика, наклоняется — и прядь волос падает на глаза. Андреа сдувает её нетерпеливым движением губ — и этот жест почему-то заставлял её сердце сжиматься. Снеговик рос быстро. Кэролайн командовала — Кэссиди катила ком. Андреа водрузила наверх кривую морковку, чуть съехавшую набок. Девочки что-то спрашивали у неё — Миранда видела по движению губ, по тому, как Андреа жестикулирует, иногда замолкает на полуслове, подбирает ответ. А потом отвечает. С осторожной улыбкой. *** — Энди, а ты вообще умеешь лепить снеговиков? — Кэролайн придирчиво осматривала второй ком. Тот вышел каким-то приплюснутым с боку, словно его кто-то придавил. — Умею, — Энди отряхнула перчатки, и снежная пыль разлетелась мелкими блёстками. — Просто мои снеговики всегда выходят… с характером. — С характером? — Кэссиди приподняла бровь. Точь-в-точь как мать: тот же изгиб, та же доля насмешки. — Это дипломатичное название для кривого? — Это название для индивидуальности, — парировала Энди, водружая второй ком на первый. Конструкция жалобно скрипнула — протестующе, по-живому, — но устояла. — Вот видите? У него уже есть осанка. — У него есть наклон влево, — констатировала Кэролайн. — И это не осанка. Это сколиоз. Патриция, решив, что комья предназначены для неё, метнулась вперёд — попыталась утащить нижний зубами. Энди едва успела перехватить, поймав собаку за ошейник в последний момент. — Патриция, фу! Это не кость. Это искусство. Собака посмотрела на неё с выражением глубокого сомнения — человеческим, почти обидчивым, — но отступила. Только вздохнула шумно, всей грудью. Кэссиди закатила глаза, но полезла поправлять "сколиоз". Кэролайн тем временем налепила снеговику глаза — из двух одинаковых камешков, строго симметрично, с придирчивостью, выдававшей будущего перфекциониста. — Рот ему сделай веточкой, — предложила Энди. — Чтобы улыбался. — Снеговики не улыбаются, — возразила Кэролайн. — Они бесстрастны. — Этот будет улыбаться. Я так решила. Девочки переглянулись — коротко, без слов, с тем самым выражением, которое означало: «взрослые — странные». Но веточку воткнули. Энди замерла на секунду. Мороз защипал щёки — но это было не от холода. Миранда медленно поставила чашку на подоконник. Фарфор глухо стукнул о камень — раз, другой, прежде чем замереть. — С характером, — повторила она тихо, одними губами, будто пробуя слова на вкус. — У неё всё с характером. В голосе не было усмешки. Только то, что прячут глубоко: усталая нежность, которую сама себе не хотела признавать. Энди поправила снеговику веточку-рот — чуть выше, с одной стороны, и получилось похоже на лёгкую, чуть насмешливую улыбку. — Вот теперь другое дело, — сказала она, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Кэссиди нахмурилась, склонив голову то влево, то вправо. — Почему он улыбается как… — она запнулась, подбирая слово. — Как кто? — не удержалась Энди. Девочка бросила быстрый взгляд в сторону дома — туда, где за стеклом виднелся смутный силуэт, — но ничего не сказала. Только усмехнулась уголком губ и перевела тему: — Нос кривой. Надо поправить. — Не надо, — возразила Кэролайн, неожиданно горячо. — Так интереснее. Он похож на… Она тоже посмотрела на окно. Помедлила. И закончила совсем тихо, почти шёпотом: — …на того, кто не любит, когда всё слишком правильно. Патриция, утомлённая ожиданием, улеглась прямо в сугроб, положив морду на лапы. — Знаешь, мама иногда смотрит на одну фотографию. Мы случайно видели. Там девушка сидит в грязи без сапога. Энди посмотрела на дом — туда, где за стеклом кухни угадывался тёмный силуэт. Миранда стояла неподвижно. Может, смотрела на них. Может, нет. Сейчас не разобрать — свет резал глаза, мороз искажал расстояния. — И вы не спрашивали маму об этом фото? — Энди поправила шарф, подтянула выше, пряча лицо. — Спрашивали, — Кэссиди слепила новый снежок, задумчиво повертела его в руке. — Она сказала: «Что ничего важного». Но мы знаем, когда она врёт. — Она врёт, когда не хочет делать больно, — добавила Кэролайн, негромко, почти серьёзно. — Или, когда считает, что мы ещё не доросли до правды. — Вы поэтому решили спросить меня? — тихо сказала она. — Да, — кивнула Кэссиди. — Нам кажется, что ты знаешь ответ. Почему это «не важно». Девочки переглянулись. Кэролайн первой отвела взгляд — к снеговику с кривым носом, который теперь казался не браком, а чем-то особенным. — Ты смотришь на маму так же, как она смотрит на ту фотографию, — сказала Кэролайн. — Мы не знаем, что между вами было. Но пока нам этого достаточно. Энди моргнула. Снежинка упала на щёку, задержалась на секунду и растаяла. — Вы очень взрослые для своих лет, — выдохнула она. — Нас жизнь научила, — философски заметила Кэссиди. Размахнулась — и запустила снежок в забор. Тот разбился с глухим стуком, оставив мокрый след на дереве. — Мы много раз видели, как на маму смотрят мужчины. Как на очень дорогой приз. Как на кубок, который достался тяжёлым трудом и которым при любой возможности хвастаются. — Мама не из тех, кто показывает чувства, — добавила Кэролайн. — Приходится читать по глазам. И как правило, ей всё равно. Но на тебя она смотрит иначе. — Она смотрит и сейчас, — тихо сказала Андреа. Девочки обернулись. Миранда не дрогнула, не отвела взгляда — только чуть приподняла подбородок, и в этом жесте смешались вызов, защита и невысказанное признание. А потом она приоткрыла окно. — Идите сюда, — позвала она. Голос звучал ровно, почти буднично, но в нём слышалась та самая нота, которая не терпела возражений. — Снеговик уже хорош. Идите пить горячий шоколад. — С маршмеллоу? — уточнила Кэссиди. — С маршмеллоу, — подтвердила Миранда, и в уголках её глаз мелькнуло что-то мягкое, почти тёплое. — Живо. Девочки переглянулись и рванули к дому. Но Кэролайн на мгновение задержалась рядом с Андреа. — Ты ей нравишься, — шепнула она, как делятся доверительной тайной. — С чего ты взяла? — голос Андреа сел до хрипоты. — Потому что она спрятала твою фотографию в ящик, а не выбросила. Мы знаем, где ключ. — Кэролайн помолчала, глядя прямо в глаза. — Мы не маленькие. И Кэролайн убежала, оставив Андреа стоять посреди двора. У полуготового снеговика с кривой улыбкой. С сердцем, которое отбивало тяжёлый ритм — гулко, сбивчиво, не в такт дыханию. — Хитрые, маленькие манипуляторы, — прошептала она, и в голосе не было злости. Только усталая, почти беспомощная нежность. Снег падал на плечи, на ресницы, таял на горячих щеках. А она всё стояла, не в силах двинуться с места, переваривая услышанное. Она смотрит и сейчас. Андреа подняла глаза к окну. Миранда уже закрыла стекло — только смутный силуэт за бликами уличного света. Но она знала: она всё ещё там. Смотрит. Всегда смотрит, даже когда отворачивается.