Маленький

      Кирилл просыпается от лучей солнца, неприятно бьющих в глаза. Он морщится, поворачивается на другой бок, уже хочет накрыть голову подушкой, но кровать под ним скрипит, а рядом оказывается тело.       Первой мыслью проскальзывает «блять, только бы про гандоны не забыл вчера». Это не первая телка (а может и не телка), которую он тащит в постель на бухую голову. С утра от себя ощущается омерзение, но единственное, за что он по-настоящему переживает, так это за то, что может пьяный забыть про контрацепцию.       Голова слегка ноет, но еще не болит и похмелье ощущается куда легче, чем обычно. Кирилл предпочел бы сделать вид, что это просто подарок судьбы, но телочка рядом внезапно шевелится и голосом, от которого на глазах наворачиваются слезы, желает ему дорого утра. — Ну как себя чувствуешь, чемпион?       Кирилл не хочет открывать глаза. Если это пьяный бред, то и хорошо, а может к нему уже спустился ангел, чтобы проводить на вечный покой, но точно не реальность. Несмотря на желание пожить в иллюзии, Анатолиев открывает глаза, в тот же момент закрывая их обратно.       Перед ним Даня. Живой, слегка заспанный, счастливый-счастливый. И молодой. Он таким бы дай бог в двадцать три, худой еще, без дошика своего на голове. Кирилл запускает руку себе в волосы и чувствует, что они тоже заметно короче, чем у него сейчас.       Кирилл рывком поднимается с кровати, разглядывая их старую квартиру, старый вид на стену чужого дома, себя самого в зеркале и молоденького Даню в недоумении.       Хочется просто расплакаться. Хочется верить, что все, что с ним происходило после этого момента, это идиотский сон. Их отношения не рухнули, жизнь Кирилла не пошла ко дну, он не пытался утопить все дерьмо в алкоголе. Плевать на достижения в батлах, он заработает все еще раз, это куда проще, чем восстановить все, что он собственными руками похоронил.       Кирилл резко тянет Даню к себе, крепко целуя его, обнимая и прижимая к себе. Чужие руки гладят его по спине, губы осторожно прикасаются к макушке, голос шепчет, что все хорошо. Он тает в этих чувствах, плачет и шепчет, что во всем виноват идиотский сон и о том, как же сильно он Даню любит.              Кажется, что иллюзия в любой момент можно рассыпаться и он проснется хер пойми где в том же отвратном состоянии, как и засыпал, в том же отвратном мире, где он конченый мудила, но Даня только слегка отстраняется, бормочет что-то про завтрак и про то, что надо в душ сходить. Жизнь идет своим чередом. Вскоре с кухни разносится запах яичницы и гренок, а Кирилл так же сидит на кровати и пялится в стену. Собственный мозг катает его на американских горках. С одной стороны абсолютное счастье от того, что проебы можно переписать, с другой стороны сковывающий все тело ужас, от того, что это может оказаться ложью и агонией умирающего в реальности сознания.       Когда и спустя десять минут, вокруг него не появляются белые стены психдиспансера, Кирилл щипает себя за плечо, удостоверившись в том, что не спит, и встает. Чистить зубы, мыться, ссать, кажется такой херней, на фоне переворота всей жизни, но Кирилл выполняет это почти автоматически, застряв в собственных мыслях.       Он заходит на кухню и видит Даню, который болтает с кем-то по телефону, отвлекаясь на то, чтобы послать Кириллу воздушный поцелуй и подмигнуть. — Я не проебу тебя, Дань… Больше никогда, — Кирилл бормочет это, и даже если он находится в собественной иллюзии, наплевать, абсолютно насрать, хотя бы здесь он не просрет свое единственное счастье.       Пить обычно бросают «с нового месяца» или «с нового года», но это все херня, Кирилл бросает сегодня, с его нового шанса.