Чужой холод в обмен на собственное пламя

Боль утихнет.

Шрамы останутся.

Но самое страшное — не на теле.

— Барб, вина! — Кэйа качнулся на лавке, откидываясь назад и едва не соскальзывая по спинке на бок. Дилюк схватился за шубу, удерживая рыцаря в вертикальном положении. — Ты слишком много пьёшь. Или это часть твоего нового «образа»? — язвительность в голосе Рагнвиндра уже стала рефлексом, но внутри всё сжималось от тревоги. Что-то не так. И довольно давно. И дело даже не в неделях или месяцах. Дело в десятилетии. В огромной пропасти, которую невозможно пересечь. — Забавно. Разве ты не слишком занят, спасая мир, чтобы уделять внимание своему любимому брату? — зубатая улыбка Альбериха блеснула в лунных отсветах сквозь витражи, а затем исчезла, последовав за запрокинувшейся на спинку скамьи головой. Кэйа гулко хмыкнул, затрясся в беззвучном хохоте, а затем закашлялся, царапая пальцами горло. Чтобы глубже вдохнуть, рыцарь согнулся над коленями, впуская в лёгкие воздух. Рука, удерживающая тело, соскользнула с края лавки, и капитан кавалерии снова начал заваливаться. В этот раз Дилюк его не придержал. Он лишь уставился из-под прищуренных глаз на распластавшегося на холодном полу человека, с шипением притягивающего поврежденную ногу поближе к себе, словно собирался её убаюкать. На человека, чьё единственно присутствие уже выводило Полуночного героя из себя. Зачем Дилюк вообще его притащил? Зачем ввязался в драку? Кэйа не пропал бы. Он как уличный кот, гуляющий сам по себе — ловкий, независимый и всегда находил способ выжить. Словно имел девять жизней. Или девятьсот. И вот сейчас бы он тоже выжил. Взбодрился бы на адреналине и сам уложил бы разбойников. Его льдистые кинжалы могли насквозь пробить грудную клетку. Его вихри снежных искр с лёгкостью замораживали противника, вступая в реакцию с конденсатом и потом. А его владение рапирой — святой Барбатос, да Дилюк никого увереннее (или сумасшедшее) Кэйи не видел, кто посмел бы бросаться с тонким клинком в ораву тучных громил. Но сегодня капитан Ордо Фавониус почти не пользовался своей силой. Он слишком возгордился, намереваясь бороться один в четверо одним лишь фехтованием. Он лишь игрался с ними, издавая пылинки вместо бури. Будто намекая им: «Мне даже не нужно напрягаться, чтобы победить вас». Это было в духе горделивого рыцаря. Вот только намеренно пропустить удар — нет. Кэйа, которого Дилюк знал (имел ли он право говорить такое, после всего, что произошло между ними?), никогда бы так не сглупил. Не подставился. Не специально. Этот Кэйа был готов к удару. Он его допустил. Будто сам хотел… Твою ж, да что с ним такое?! — Ба-а-арб! — дыхание рыцаря сбилось, он со скрипом елозил ладонями по мраморному полу, счёсывая о камень ногти. Что-то было не так. Не на физическом уровне. У Альбериха было рассечено бедро, а не проткнуто лёгкое, но он вцепился в рубашку, пытаясь разорвать ворот на шее. Он не мог дышать. Почему? Дилюк шагнул, потянувшись вперёд, но тут из другого конца церкви донёсся звук отодвигаемой каменной двери, а следом — быстрый лёгкий бег служительницы. — Кэйа?! — у Дилюка заледенели поджилки. Барбара всегда была милой, слегка робкой, но совсем не пугливой девушкой. Вот только сейчас в её голосе было отчаяние. Она с разбегу упала на колени прямо перед капитаном, совершенно не заботясь о суставах. Откинув принесённый бурдюк, она притянула Кэйу к себе и, едва не плача, принялась нашёптывать ему: — Тихо, тихо. Всё хорошо. Ты в безопасности, — её маленькие пальчики убрали прядки волос, лезшие в лицо и рот Альбериха, пока тот что-то неразборчиво шептал. Его пальцы впились в бедро и талию целительницы, и та невольно вскрикнула. Рагнвиндр рухнул рядом и потянулся к рукам, до боли сжимавшим нежное девичье тело, вот только Барбара прикрикнула на него: — Нет! — и зыркнула, нахмурив брови — явно обозначила ей ничем не мешать. Поэтому Дилюк просто стоял на коленях рядом с подрагивающим телом и монахиней, нашёптывающей: — Ты Кэйа Альберих. Ты капитан кавалерии Ордо Фавониус. Ты в Мондштадте. Ты в церкви. Ты в безопасности. Ты не любишь виноградный сок. Ты любишь рыбачить у западного причала, но не любишь рыбу, поэтому всю отдаёшь Дионе за то, чтобы наливала тебе «Полуденную смерть». Ты всегда говоришь Розарии, что проиграл в метании ножей из-за глаза, но тебе просто нравится исполнять её желания. Ты хороший. Розария любит тебя. Джин любит тебя. Я люблю тебя. И Кли. Дилюк… — она запнулась, поднимая взгляд — не напуганный, извиняющийся. — Дилюк любит тебя. Лиза любит. Все тебя любят. Мучительные минуты сиплых выходов и цикличного успокаивающего шёпота потонули в тяжелом биении сердца Дилюка. Побелевшие костяшки Кэйи потихоньку ослабевали, отпуская скомканную ткань платья. Его дыхание успокаивалось, а грудь вздымалась не так рвано. — Помоги мне, — едва различимый шёпот Барбары. Она взглядом приказала сменить себя, и Рагнвиндр на коленях проскользил по гладкой плитке ближе, плечом едва касаясь плеча целительницы. Она аккуратно приподняла синеволосую голову и сдвинулась вбок. — Ну же! Она хотела, чтобы Дилюк её подменил? Чтобы уложил на свои колени Кэйу и баюкал его? Она в своем уме? — Ну? Архонты свидетели, одна из главных священнослужительниц церкви Ордо Фавониуса точно тронулась умом! Дилюк неуклюже умостился на место монахини устраивая голову между бёдер. Как бы он не ненавидел Кэйу — не мог позволить себе быть грубым: он аккуратно подтянул к себе пятку, устраиваясь поудобнее, стараясь не потревожить едва шепчущего в бреду больного. — Придержи его. Вот так, — она направила мужские ладони, а сама потянулась за отброшенным бурдюком. Под вопросительным взглядом она откупорила крышку, и, удерживая тонкими пальчиками за челюсть Альериха, приоткрыла его рот. После нескольких резких движений кадыка и слишком громких звуков глотания в огромном пустующем зале церкви Кэйа начал кашлять отплёвываясь. Дилюк сильнее ухватился за чужую челюсть, помогая сестре Джинн вылить остатки жидкости в рот. Пара тонких струек стекала от подбородка до шеи и скапливалась на перчатках Рагнвиндра. Он не любил вино и ещё больше ненавидел крепкий алкоголь, но его статус владельца винокурни обязывал интересоваться новым, поэтому он без раздумий потянулся слизать вязковатую жидкость. Вот только не вышло. Кажется, за эту ночь Дилюк узнал о Барбаре намного больше, чем ото всех зевак в «Доле ангелов», обсуждающих айдола Мондштадта. Эта милая маленькая служительница и певица, стесняющаяся своей популярности, крепко ухватила его за руку, качая головой: — Не стоит. Это одуванчиковая… настойка. Она расслабляет тело и слегка обезболивает. Вот как… Дилюк вытер пальцы о штанину, а целительница на коленках переползла к ноге и оттянула края порванной ткани. Она едва касалась пальцами раны, покрытой запёкшейся коркой и пузырями обожжённой плоти. — Твоя работа? — на пальцах Барбары появились блестящие капли воды. Рагнвиндр кивнул, уставившись на переплетающуюся между костяшками тонких бледных пальцев жидкость. Монахиня одобрительно кивнула в ответ. В музыке Дилюк разбирался плохо — точнее относился к ней абсолютно нейтрально, поэтому про музыкальные способности Барбары судить не мог, но её владение Глазом Бога впечатляло. По себе он знал, что стихии — это неконтролируемые элементы, обуздать их удавалось не каждому. Его пиро-элемент был хаотичным, импульсивным и властным. Крио Кэйи — резким, реактивным и агрессивным (хотя в последнее время и с Альберихом, и с его стихией было не ладно). Барбара же — полная сосредоточенность и лаконичность. Под её пальцами вода окрашивалась в тёмный, теряя прозрачность. Слабые лучи уходящей с неба луны высветили промытую от крови и сукровицы рану, кое-где до сих пор кровоточащую. — Хо-лод-но, — Кэйа дёрнул ногой, едва не отпихнув Барбару, и той пришлось усесться ему на голени, удерживая весом и продолжая исцеление. — Хо-ло… — капитана начало трясти в лихорадке, а срывающиеся полушёпотом слова потонули в стуке зубов. Возможно, умей Дилюк шутить и не умея читать ситуацию, посмеялся бы, что владелец крио-стихии замёрз. Но Дилюк только испуганно смотрел сверху вниз на подрагивающее родное-чужое тело, ладонями удерживая Альбериха на месте. Из груди рыцаря вырвался клекочущий звук, и он начал молотить правой рукой по каменной плитке. — Дилюк! — приказ, и Рагнвиндр ухватил чужую руку, холодную — словно ледышка. Он принялся источать тепло, посылая волны силы, чтобы согреть Кэйу. — Бар-ба-ра, хо-ло… — глаза закатились, его веки закрылись, дыхание выровнялось. Он заснул? Дилюк поудобнее сжал чужую обомлевшую ладонь и в полутьме церкви увидел на коже руки, непокрытой тканью, тонкие серебристые полосочки — словно трещинки в глетчерном льду. Они были шире и заметнее у основания кисти, пропадая за рукавом рубашки — едва различимые. «Что произошло?» Барбары прошептало на задворках сознания и осталось без ответа. Дилюк лихорадочно проматывал события этой ночи. Как он по обыкновению передал дела в «Доле Ангелов» Чарльзу, проверил винокурню, прихватил маску и до полуночи шарился в окрестности Мондштадта, пока его не привлёк звук голосов. Двое разбойников тогда решили обойти его и напасть с двух сторон, рассчитывая на преимущество в количестве. Рагнвиндр готов был поклясться, что так сильно они ещё не ошибались в своей жизни. Быстро с ними разобравшись, он направился дальше, к опушке леса, где кто-то развёл костёр. Кэйу было легко заметить. Он крутился волчком, отбивая удары. Как всегда, грациозно и с лёгкой надменностью в выпадах и блоках. Он был… прекрасен. Воинственен и чёток, словно высеченная изо льда ожившая фигура. Вот только привычные обычно убийственные вихри и морозные льдины не слетали с его пальцев, а в движениях появилось что-то новое. Будто добавленная в рецепт приправа, совершенно менявшая вкус блюда. Что это? А затем… Затем всё пошло наперекосяк, когда Альберих заметил его. Дилюк был уверен, даже во тьме леса и пылу битвы рыцарь сумел заглянуть прямо в душу. И, сам Барбатос свидетель, свалять такого дурака. Владелец винокурни точно запомнил этот момент: пугающую до дрожи во всём теле секунду, когда Кэйа замер с кривой улыбкой на этих идиотских губах. И Дилюк его едва не потерял… Но он не помнил, чтобы того ранили в руку. Его не могли ранить — он без проблем размахивал своей рапирой, без какого либо дискомфорта. Что это? ЧТО ЭТО! Он потянулся расстегнуть шипастый безвкусный (как и всё, что носил этот горе-придурок) браслет и пальцем поддел эластичную ткань перчатки, оттягивая. С каждым открытым сантиметром сердце пропускало всё больше ударов, норовясь и вовсе остановить свой ход. Метка. Чернеющая паутина, расходящаяся из центра его ладони. Линии, похожие на трещины, словно крио-магия вытравила их в самой его коже. — Что произошло? — уже громче. Барбара, не отвлекаясь от раны, повторила свой вопрос. «Не знаю. Он снова ввязался в какую-то авантюру, едва не умер и лежит без сознания под действием анальгетика, а его рука рассечена каким-то проклятием!» — Нет, это ты скажи, что произошло? — он развернул ладонь, подставляя ту на рассмотрение поднявшей голову монахини. Его сощуренный взгляд внимательно впитывал каждое малейшее движение мышц на девичьем лице. Как будто он всё мог прочитать по одним лишь поджавшимся губам и наморщенному лбу. По её остекленевшим глазам, моментально собравшим влагу в уголках глаз. По задрожавшей, а затем закушенной нижней губе, как будто целительница сдерживала слова, готовые вырваться наружу. Ветра и штормы, зачем его наделили такой проницательностью? Зачем он понял? — Я не могу обсуждать своих пациентов, — голос Барбары даже не пытался скрыть вибрирующие на кончиках ресниц слёзы. — Он бился с бандитами один в лесу и подставился, — ответ за ответ. Каким бы разочаровывающим он ни был. — Опять? — она сжала пальцы, надавливая на рану, а затем, ойкнув, быстро одёрнула руки, всматриваясь в едва бледный рубец в обрамлении стянутой из-за ожогов кожи. Шрамы останутся с Кэйей. Они останутся с Дилюком. — Что значит «опять»? — Дилюк, прошу. Не нужно. И вот ему словно снова восемнадцать. На его руках умирал отец, а он ничего не мог сделать. Не мог добиться правды, правосудия. Не мог совершенно ничего. И это повторялось. Теперь, в перекрученном воспоминании-мареве, Кэйа умирал там в лесу, а Дилюк не мог его спасти. Какова эта жизнь — без него? Без последней ниточки, связывающей с отцом, с чёртовой реальностью. Без якоря, заземления — ведь даже за ненависть можно держаться. Прохладная ладонь легла на щёку Рагнвиндра, вырывая из жутких видений. Слабое освещение резко контрастировало бледно личико Барбары и залёгшие под глазами тени. Она выглядела измождённой, таким видом усталости, который наслаивался не днями, а неделями и даже месяцами. — Всё нормально? — конечно-же-нет-вопрос. — Да, просто беру больше ночных дежурств в последнее время. Готовлю церковь к утренней службе. К тому же двери нашей церкви открыты для всех в любое время. Барбара боялась темноты. Это он тоже слышал в таверне от захмелевших фанатов певицы. А ещё Барбара самая чистая душа, которую Дилюк видел в своей жизни — это он знал уже на собственном опыте. Как и то, что она здесь из-за Кэйи. Для Кэйи. — А теперь уходи, — служительница аккуратно подняла голубоволосую макушку с коленей Рагнвиндра, подкладывая под низ мягкий кожаный бурдюк. Что за нелепица. Не будет же капитан Ордо Фавониус спать посреди церкви: — Я донесу его до штаба. — Нет. «Нет…» «НЕТ?» — Нет? — Если он узнает, что ты остался… что ты видел. Видел такого его… — она сокрушённо замотала головой, поджимая губы. — Спасибо, что принёс его. И помог… — подняла свои большие-большие глаза. — Уходи, — ещё раз. Не приказ. И даже не просьба. Мольба. Мышцы задвигались сами по себе, отталкивая тело от холодных плит и вытягивая его в струну. На негнущихся ногах под затихающую возню целительницы за спиной Дилюк вышел из церкви, впервые за последние полчаса вдыхая на полную грудь. Ему нужно поговорить с Розарией.