Lullaby

      Это был поздний вечер, когда они обе легли спать в одну постель — после очередного тяжёлого дня восстановления Пилтовера после войны. Первое время — старались не говорить, не упоминать в будничных разговорах о произошедшем; после же — стали сравнивать, в какой разрухе город Прогресса был тогда и каким становился сейчас, благодаря усилиям их и многих ответственных жителей.       Казалось, что даже засыпать с каждым новым днём становилось легче. Но бывали и исключения.       — Вай? Тебя что-то беспокоит?       Кейт поворачивает голову в сторону своей любимой. Пытавшаяся заснуть, Вайолет слишком шумно ворочалась с бока на бок, с бока на спину и обратно — Кейтлин просто не могла не спросить, что её так волновало.       — Нет-нет, ничего такого! — Вай махает руками, пытается убедить свою девушку в обратном. — Мне просто жарко под одеялом.       Кейт сводит брови к переносице. В чём её любимая точно была плоха, так это в умении наскоро придумывать ложь.       — Ты уже несколько раз его убирала и снова накрывалась. Я слышала. Дело не в нём.       Вай ставят в тупик. Если не скажет Кейтлин правду, она точно не заснёт — из-за сокрытия от родного человека терзавших её голову мыслей. Не сомкнёт глаз и сама Кейт: из-за чувства вины, что ничем не смогла помочь.       Спустя секунды раздумий, попыток сложить мысли в уставшей голове в связные слова, Вайолет набирает в грудь побольше воздуха и наконец делится своими переживаниями:       — Я... просто не могу поверить. Что после всего случившегося я наконец обрела умиротворение — хотя бы вокруг себя. Не могу поверить на каком-то бессознательном уровне. Как будто это неправильно, как будто я постоянно должна... бороться и страдать.       Вай не чувствует себя достойной, рождённой для спокойствия. Почти вся её жизнь, до встречи с Кейтлин — борьба и утрата по кусочку того самого, необходимого каждому чувства. Чувства внутреннего покоя.       — Не должна, — твёрдым, голосом крепче любого камня, возражает любимой Кейт. Придвигается к ней и огибает талию руками, чтобы заключить в отталкивающие любые человеческие сомнения объятия. — Не должен ни один хороший человек, которым ты и являешься. Хочешь я спою тебе колыбельную?       Едва успокоившиеся, глаза Вайолет мигом округляются. В её голове невольно возникают мысли о далёком, прекрасном детстве. Времени, когда они жили прекрасной, дружной семьей, которую, казалось, не в силах разделить ничто в этом мире.       — Кексик, я уже... слишком взрослая для колыбельных, — вешает на губы неловкую улыбку, на что получает от Кейт лишь добродушную ответную и приникание головы к тёплой, бледной в свете ночного неба, коже её шеи.       — Все мы дети глубоко в душе, — нежным шёпотом уверяет она Вай. Слышит в её волосах запах собственного шампуня. — В большей или меньшей степени. С самого младенчества и до глубокой старости.       Ведёт одну из ладоней вверх, к её затылку и красным волосам, немного спутавшимся от долгих ворочаний на подушке — останавливает ладонь на макушке любимой. Когда убеждается, что возражений у Вай больше нет, начинает тихо, слегка напевать наскоро придуманные строчки:

«Закрой глаза — глубокий вдох

Почувствуй тишину в себе

Отдайся волнам, что тебя

Обнимут в сонной пелене

Отринь ты смело всё мирское

На эти несколько часов

Откройся дверям того царства

Что уведёт тебя в восход

Тревоги и усталость — прочь

Душевный ты прими покой

Спи, Вайолет, усни со мной

Пройди спокойно эту ночь»

      Последние строчки Кейтлин напевает повторно, несколько раз. До тех пор, пока не слышит тихое сопение и глубокое дыхание заснувшей Вайолет у своей шеи.              — Сладких снов, любимая, — оставляет её в своих объятиях и ладонью на макушке. Прикрывает веки, с намерением провалиться в ту же сонную пелену следом.