Призрак прошлого Нового года

      Цзян Ваньинь не помнит, когда это началось.              У него голова отваливается, Золотое ядро сбоит и духовное оружие через раз слушается. Темные тени под глазами не убрать даже медитацией. Кровью плеваться и вовсе по нескольку раз на дню хочется. Про настроение и говорить нечего, адепты ордена от своего Главы шарахаются сильнее, чем от шаровой молнии.              Сначала, правда, удаётся это все на усталость списать. На кучу работы, на постоянно приходящие письма с прошениями из деревень, на заново подписываемые после всех разборок с орденом Цзинь торговые договоры.              На необходимость посматривать, как там молодой Глава ордена Цзинь — он в племяннике ни мяо не сомневается, но оставить его одного в этом золоченном гнезде ядовитых гу никак нельзя.              И Цзыдянь он ему отправляет исключительно, чтоб самому спокойнее быть. Никак не потому что на его руке искрит тот, не переставая.              Не потому что чувствует — вот-вот свалится с искажением ци, никак нет.              И что делать с этим, Ваньинь не понимает.              К целителям бы зайти, конечно, да те ж в свои лекарские покои загонят, а у него дел по горло. Не сейчас!..              Из-за чего, зато, понимает прекрасно — из-за кого, яо раздери этого Вэй Усяня с его жертвенностью! — спасибо памятной встрече у Храма предков. И даже здесь защищавшему хозяина Призрачному генералу, красноречиво открывшемуся узкому клинку Суйбяня, кроме него, Цзян Чэна, признавшего только Вэй Усяня.              Спасибо. Глаза открывает на всё и сразу.              И неважно, что он тогда носился по всей Пристани Лотоса, не прося — требуя у каждого встречного вытащить гуев меч из ножен. Потому что правду признать — выше его сил.              Признать, что Золотое ядро, его сила, его гордость, однажды утраченное и чудом восстановленное… не его?              Что чудом оказался его бывший шисюн?              В горле ком дурной крови встает почти сразу, пузырится на губах алой пеной.              И ядро выдрать, выцарапать хочется. От него тошно. И от хозяина его настоящего.              Нашёлся герой!.. Просил его об этом кто-то?!              Его об одном просили — рядом остаться. Обещал ведь. Клялся. И где он, спрашивается, теперь?              По Пристани шарахается где-то, понятное дело, вместе с Ланем этим своим примороженным — близится Юаньдань, Нового года празднование. Ваньинь ведь сам пригласил, племянник упросил, чтоб всех собрали — и сам теперь из кабинета не выходит без необходимости. Вроде ведь из вежливости надо, а видеть все равно не хочется.              Поймут ведь ещё то, что не нужно им понимать. С расспросами своими пристанут. Ну точнее, пристанет с ними Вэй Усянь, Лань Ванцзи, как обычно, выступит в роли молчаливой белой тени-статуи.              А он Вэй Усяня знает — носиться вокруг станет, не отдерёшь. Всю Пристань на уши поднимет, у него талант.              Тот его, впрочем, сам игнорирует ничуть не меньше. Стоит Ваньиню на припорошенные нестойким Юньмэнским снегом причалы выйти, цепляет за руку своего обожаемого Нефрита и от него в противоположную сторону разворачивается, с глаз скрыться стремясь поскорее. Раздражать не хочет лишний раз. То ли реакции опасается, то ли вправду вину чувствует, там не разберёшь.              После храма Гуаньинь прошло несколько месяцев, а они так и не говорили толком ни разу.              И неправильностью от этого за целый ли несет, что ядро ядовитой, чужой ци аж захлебывается. Он сам — кровью.              На причал валится прямо в снег коленями, откашляться пытается, белый с красным смешивается, колокольчик ясности звоном заходится.              Успевает только увидеть, как его состояние заметивший брат несётся к нему с другого конца причала, и вырубается прямо там, в снегу.                            Что видит сон, понимает сразу. Как бы ему ещё увидеть снова сестру?..              Яньли — красивая, добрая, самая лучшая а-цзе на свете — кутается в его, Ваньиня, старую меховую накидку, щурится на ветру, улыбается ярко-ярко. Так, что глаза вдруг начинает печь.              Его собственная пятнадцатилетняя версия рядом с ней, ладонью прикрывшись от слепящего света, от снега отраженного. С простым пучком, без отцовского пока гуаня — и без Ордена, на плечи мертвым грузом в миг рухнувшего.              Вокруг оглядывается и понимает — это они на обучении в Облачных Глубинах, скупую обстановку ученических комнат не узнать тяжело. Как и традиционные праздничные фонарики, висящие под коньком соседних крыш. Сон, кажется, тоже про Юаньдань, нигде от него покоя нет…              Только этот Юаньдань правильный. Такой, каким и должен быть.              Чтоб они втроем, даже вчетвером — он замечает, как, ёжась от холодного горного ветра, крадется вдоль стены к ним Не-сюн с пронесенными тайком закусками для их внутренней пьянки. Чтоб со смехом, подколками их с Вэй Усянем привычными, чтоб без ссор и смертей напрасных.              Это всё-таки семейный праздник.              Присматривается и видит уже припрятанные в знакомом тайнике кувшины с «Улыбкой императора». Вспоминает, что тогда из комнат одуряюще вкусно пахло супом с ребрышками, который приготовила сестра. И даже часть его было жаль у порога оставлять, чтобы откупиться от вредного зверя Нянь.              Помнит, тогда они как раз вышли фонарики красные над дверью повесить. Ваньинь голову выше поднимает — и правда, самый неугомонный, почти что вниз головой с ветки соседнего дерева свешиваясь, их как раз привязывает.              От звука трескающегося дерева подпрыгивают все: и версии-воспоминания, и он сам. И ловить бросаются быстрее, чем понимают — не упадет. Это ж Вэй Усянь, он от собак и не на такие деревья забирается…              — А я все видел, — звучит ехидно от… него же. Пятнадцатилетки с криво заплетенными косами от висков, на Ваньиня уставившегося. Тот руки на груди скрещивает и подбородок вздергивает — были бы одежд золотыми, с племянником бы спутал… Цзинь Лин иногда делает точно так же. И у кого только научился?.. — Скажи, хороший сон?              Сон-то хороший. Такие обычно в кошмары превращаются — просто по определению.              А уж с самим собой из сна разговаривать и вовсе какой-то мерзостью пахнет.              Кольцо по привычке тянется проверить на пальце. Об пустоту споткнувшись, вспоминает — сам же отдал…              — Да не хватайся ты за кнут, глава ордена, — со вздохом. — Я добрый призрак, если меня хорошо попросить. А за вас двоих просили ну очень уж настойчиво…              Призрак? Это ещё что за?.. Не приведи боги, это Вэй Усянь со своими экспериментами!..              — Не угадал, он тут не причем, — продолжает веселиться странный гость. И улыбается насмешливо. Почти издевательски.              — Кто ты? — рычит. Вот ещё разбираться с чем попало в собственных снах не приводилось… — Кто тебя послал?! Говори!              Непонятное нечто с его лицом глаза закатывает, вздыхает и, поклонившись на грани приличия, удивительно послушно отвечает:              — Этот ничтожный — призрак прошлого Нового Года, а молодая госпожа очень уж просила помочь двум её самым дорогим людям перестать быть такими дураками. — И не успевает Ваньинь за мысль о «молодой госпоже» зацепиться, продолжает: — А я так вижу, проблема тут немаленькая…              — Нет у меня никакой проблемы! — шипит ядовито. Выдумал тоже! — Исчезни!              — А то, что ты сейчас в наведённом сне с искажением ци валяешься — нормально? Что ядро отвергаешь так усердно, что себя до этого довёл? Что любимое оружие племяннику под видом подарка отдал, раз сам с ним управиться больше не можешь? Тоже мне, глава ордена!..              Ваньинь бесится. Честное слово, был бы у него сейчас кнут — наглая тварь уже огребла бы с десяток ударов. Будет его еще кто попало жизни учить!              — Я ведь помочь хочу, — вздыхает призрак. — И ничего тебе не сделаю. Только покажу кое-что. Как сейчас — вон какие вы счастливые на этот Юаньдань…              Правоту только признать приходится — факты очевидны слишком, деваться от них некуда. Да и куда, в самом деле, деться из наведённого сна?..              А то, что они тогда и правда жизни радовались — это тоже факт. И сестра в видении Вэй Усяня за подол вниз свесившегося ханьфу дёргает, чтоб спускался поскорее, а то праздничный ужин остынет… Сам он, помнится, что-то примерно в том же духе требовал — слезай, дурак, упадёшь!..              И нет, не переживал он за него ни разу! Было бы за что!..              А согласиться приходится — и призрак довольно ухмыляется ему в ответ.              — Погоди. А лицо-то мое тебе на кой гуй?..              — Как на кой? — хохочет призрак. — Так от самого себя упрёки лучше доходят!              В следующее видение-воспоминание как под воду затягивает.                     В этом сне темно и мрачно — только светятся откуда-то снаружи красные фонари, и луна едва-едва выглядывает из-за облаков так, что и кабинет собственный в Пристани Лотоса узнаётся с трудом.              Думается ему, должно быть ещё и холодно — выстудил окном открытым. Чтоб голову проветрить. А может, чтоб так от самого себя так противно не было.              Призрак ведь лицо под стать сменившемуся времени меняет — уже не наследник клана, а Саньду Шэншоу, глава ордена Юньмэн Цзян.              И зачем его сюда притащили?.. Он такую картину и так с завидной регулярностью наблюдает. Что тут такого?..              — И что дальше? — не выдерживает всё-таки.              — Ты мне скажи, — голову рукой скучающе подперев, на него уставившись. — Это твои воспоминания.              В своё-не своё лицо всматриваться приходится и в бумаге на столе. А дата на них красноречива — после «Низвержения Солнца» чуть больше года. Война закончилась, охота на горе Байфэн прошла, сестра уже вышла замуж, Вэй Усянь уже забрал остатки Вэней на проклятый могильник. И из ордена вышел.              Первый Юаньдань вообще без никого. Была сестра, но после свадьбы ей полагалось встречать праздник с семьей мужа. Был брат, но он засел на Луаньцзан и носа оттуда не кажет.              А Ваньинь остался — за целый, едва восстановленный, великий просто по старой памяти орден ответственным. Потому что надо, потому что некому больше.              Что от одиночества хоть волком вой — дело десятое. Пока все бумаги разберёт, не до того станет.              И где та поддержка, когда так нужна?.. К гуям?!              — В Гусу есть два Нефрита, а в Юньмэне будет два героя!..              Известное дело, где — Вэй Усяню с его отвратительной привычкой геройствовать, как будто не может он по-другому, кучка оголодавших Вэнь оказалась дороже и слова данного, и родного ордена, и семьи.              — В каком-то смысле, он поддерживает тебя и сейчас, — призрак смотрит на него, даже не меняя выражения лица.              — Ты и мысли читаешь? — шипит ядовито.              — Мы в твоем сне, глава ордена, — язвит в ответ. — Естественно, я знаю, о чём ты думаешь. А, впрочем, ладно. Пойдем, нагляднее будет.              Призрак руку ему протягивает, за локоть хватает — и на новом месте они уже через мяо оказываются. И вот кривые мертвые деревья и покосившиеся хижины на Луаньцзан вспоминаются сразу. Чёрный зев пещеры и две усевшиеся у входа фигуры — тоже.              Злость испаряется сразу.              Вэй Усянь и Вэнь Цин плечом к плечу сидят под охраной согревающего талисмана прямо над ними — конечно, холод такой… Илин хоть и находится недалеко от Юньмэна, где зимы не такие морозные, как в том же Гусу, но они же в одних тонких заклинательских одежках!..              Для заклинателя с золотым ядром это не проблема — духовная энергия всегда согреет. А чему согревать, если его нет?              Ядра у Вэй Усяня нет уже давно.              Брат в неровном лунном свете выглядит даже бледнее, чем Ваньинь помнит, исхудавшим и почти больным. То, как он кутается в верхнее темно-серое одеяние, комкая тонкими паучьими пальцами изношенную ткань, боль причиняет почти физическую.              — Ты бы хоть сходил к нему, — Вэнь Цин ворчит и посылает ему искорки духовной энергии, чтоб согреть. И, думает Ваньинь, это должна была быть не она. — Скучаешь же. Да и праздник, всё-таки.              На горе о нем напоминают только самодельные кривые фонарики, светящиеся где-то в темноте.              — Не могу, ты же знаешь. Я вышел из ордена. Как это будет выглядеть, если вдруг объявлюсь? — звучит ей глухой ответ, и куда, к кому, она Усяня отправила, сразу ясным становится. — Цзян Чэну и так сейчас непросто, не стану и я ещё его вниз тащить. Зачем мы тогда, по-твоему, дрались? Ведь увидят — и всё, репутации ордена конец…              Ваньинь почти ненавидит то, до чего логично, обоснованно звучат его слова. Вэй Усяню вообще не идёт быть логичным — только если он не про свои любимые талисманы распинается.              Они ведь вдвоём до этого додумались. Поругались сначала — в лучших своих традициях — и составили план с дракой этой напоказ. Сейчас ведь подумать, тупой до невозможности. Идиотский начисто.              Потому что не надо…              — Не надо меня защищать. Забудь об этом.              Ваньинь ведь тоже когда-то клялся защищать — от всех-всех собак…              От псов-Вэнь, получается, тоже?.. Тогда, когда за собой их увёл?..              А забыть никак. За тринадцать лет — не смог. Пытался, правда. Злился по привычке — злость такая удобная эмоция. И гонял тёмных заклинателей по всей Цзянху. А Чэньцин так и лежала в его спальне все время — как специально, в ожидании хозяина.              — Да и куда я от вас уйду? Кто вам будет согревающие талисманы рисовать, если на меня нападут? — продолжает Вэй Усянь и улыбается. Той улыбкой, слишком яркой, чтоб ей верить можно было. Под строгим взглядом своего целителя тушуется. И сразу же возмущённо вскидывается: — О, да знала бы ты, как я хочу пойти!..              Закашливается на полуслове, хрипло и очень-очень нехорошо, рот рукавом прикрывая. Вэнь Цин, молча его тираду слушавшая, почти подскакивает, иглы свои на ходу вытаскивая.              — Но не могу позволить утопить кого-то вместе с собой!.. — и почти задыхается, пальцами по груди скребёт. — Я не могу, Цин-цзе, не могу!..              Защищает — даже так!.. Не только Вэней — его, Ваньиня, и орден Цзян тоже. В своей дурацкой манере, не признаваясь никому, гуев идиот, чтоб его яо драли!..              Вот что мешало сразу сказать?.. Да даже к гулям болотным всю историю с пересадкой — можно ж было хоть того Вэнь Чжулю припомнить, что из-за него без ядра остался, это даже от истины недалеко! — просто сказать, что, почему…              — Почему?.. Почему же ты ничего не сказал мне?..              Вэй Усянь тоже может быть благодарным. Вэнь Цин как минимум. За приют, за почти невозможную операцию. Потому и рванул на тропу Цюнци. И последствия принял со смирением смертника.              А ещё до отвращения, до желания запереть его где-нибудь и никуда никогда больше не пускать, благородным. Что тот не хотел, чтобы он чувствовал себя должным за добровольную жертву — Ваньинь знает ведь по себе.              Стоят друг друга, что один, что второй — оба старались. У обоих не вышло. И промолчали тоже — оба.              Цзян Ваньиню впервые так сильно хочется дать себе по лицу. И стоит, как дурак, молча смотрит, как Вэнь Цин из видения с яростным шипением о самонадеянных гуевых идиотах, которым только ещё и заболеть не хватало — в этот момент он её понимает, как никогда, — в грудь брату вгоняет сразу три длинные иглы, талисман цепляет прямо на одежду.              Про тот побег от Вэней он брату ни слова не сказал. Так и согласился, мол, сам дурак, в занятую Пристань сунуться за телами родителей… Как будто не понимал, что беречь надо живых.              Он понимал — и берёг.              За это же и поплатились. Сначала он — потом Усянь.              — Слава всем богам, — бормочет призрак себе под нос, чтоб не слышно — Ваньинь слышит все равно — снова за локоть цепляет. — Пойдём. Одно осталось.              И затягивает его в новый сон-воспоминание.                            В этом едва ли светлее, чем в предыдущем, только и видно, как плещутся у ног тёмные воды незамерзающей Чанцзан да горит праздничными фонариками где-то позади Пристань Лотоса.              На этот раз действительно праздничными. Смех и музыка долетают даже до этого, самого дальнего причала.              Он сам почему-то не с ними. Здесь. Один — отражение собственное сомнительная компания.              Призрака тоже, впрочем, нет нигде.              Тут вообще никого нет.              Чуть слышно трещит от слишком сильного сжатия черный бамбук — и до него доходит, почему.              Потому что есть только одна причина, как могла оказаться Чэньцин оказаться у него. И очень, очень Ваньиню эта причина не нравится. Что угодно, только не это…              Потому что на этот Юаньдань брат, сестра и ее муж, очевидно и в большинстве бесповоротно, мертвы.              Потому что сам с ума не сошел только чудом.              Которое он тогда забрал себе. Разнес половину Башни Золотого Карпа точно, разругался с Гуаньшанем, даром что тот упирался только для вида, и увёз племянника в Пристань.              И сбежал от него же на дальний причал, чтоб не пугать своими пьяными выходками…              С горя ведь, правда. И не сказать никому, не пожаловаться, как когда-то в детстве, не получится — некому.              Чудо — Цзинь Лин — сейчас, наверное, с ног сбилось — как же это, чтоб он, Цзян Чэн, да с искажением ци… От него ведь умирают. И очень, очень быстро, бывший глава Не — хороший тому пример.              — Из-за твоей гордости он на твоём месте окажется, — шелестит водой отражение. — И виноват в этом будешь только ты один.              Из тёмной воды на него смотрят чёрные пустые провалы глазниц.                            Он просыпается резко, как от кошмара. И от истины это недалеко, сон в самом деле был в начале слишком хорош…              Себя осознать получается с трудом, глаза открыть и то тяжело: ресницы слиплись, а на висках подсыхают свежие дорожки слёз — с такими-то снами… В руку же что-то — кто-то — вцепилось намертво.              Ваньинь моргает и различает в тусклом свете свечей, что его, похоже, перенесли в целительские покои, а рядом — макушку племянника, уткнувшегося лицом в собственный локоть, даже во сне не отпуская его запястья: пальцы второй руки лежат ровно над меридианами.              Ощущаются они даже слишком спокойно и почти пусто, духовной энергии в них — необходимый минимум. Остальное, видимо, подавили. Ваньинь себя примерно так же и чувствует. Никак, то есть. Как будто в нем не меньше чайника успокоительного отвара.              Перестраховывались. А то вдруг — опять?!              Цзинь Лин спит некрепко и изменение в течении его ци с пробуждением все же улавливает. И на шею к нему бросается, почти свалившись со своего куска кровати от поспешности. Всхлипывает куда-то в складки одежды.              — Только не вздумай здесь сейчас реветь, — должно быть строго, но голос от долгого молчания не слушается.              Ребёнок его не то чтобы слушает.              — Дядя!.. — и Ваньиню только и остаётся, что гладить племянника, в сущности, ещё мальчишку, по встрёпанным волосам, чувствуя, как пропитывается влагой ткань на плече. — Не делай так больше, слышишь?! Никогда больше так не делай!..              Мальчишка ведь, действительно. Да, повзрослевший и возмужавший, с упавшей на голову ответственностью за орден. Почти потерявший последнего кровного родственника.              Не видеть в нем себя много-много лет назад не получается.              Позволить племяннику оказаться на своём месте попросту нельзя — Ваньинь себе этого не простит. Даже если со своим-не своим ядром смириться теперь придётся. И гордости на горло наступить.              Цзинь Лин успокаивается, утирает рукавом лицо и, с десяток раз переспросив, точно ли Цзян Чэн себя нормально чувствует и не собирается ли прямо вот сейчас свалиться обратно в искажение, золотистым вихрем уносится рассказать остальным.              Следующим на пороге ожидаемо появляется Вэй Усянь.              Совершенно ему несвойственно мнётся у двери, на него поглядывая с немым подозрением. Да что же, они теперь все так будут, что ли?!              На приглашающий, широкий, насколько позволяет его лежачее положение, жест отмирает. И за руку же ловит, прощупывая меридианы.              — Сколько?.. — вопрос задать ему не дают.              — Не мешай, — совершенно серьезно шикает на него Вэй Усянь.              Серьезный Вэй Усянь. Он, что, всё ещё спит? Или небо завтра снизу окажется, а земля — наверху?              — Меридианы в порядке, — заявляет он, все равно не отпуская. — Это хорошо. А то мы уже испугались, что ты их себе сожжёшь. И вообще поджаришься до хрустящей корочки. От тебя таким потоком энергии несло, еле подавить смогли… И вообще, гуев ты идиот, знаешь, как ты всех напугал?! Нет, я понимаю, гордость… Я ведь знал, знал, что так будет! И молчал. Не зря, видимо. Думал, в могилу унесу этот секрет…              А вот трещащий без умолку Вэй Усянь — уже похоже на правду.              — Ты можешь помолчать?.. — никакой реакции. Только хмурый, как грозовое облако, взгляд напротив.              — Ты так третий день валяешься. — Третий?! Они там Пристань Лотоса еще не развалили?! — Пристань ещё стоит, не переживай, хоть адепты и пытались в панику удариться. И Цзинь Лин от тебя сутки не отходил, нам пришлось его отправлять спать почти насильно, и то, он тут же обратно вернулся. Ладно, я понимаю, меня тебе не жалко, племянника хоть пожалей!..              Да что он вообще несёт?!              — Да помолчи ты, пока я пытаюсь извиниться!.. — прикрикивает.              Вэй Усянь так и застывает с открытым на полуслове ртом.              — Что?..              — Что слышал. Прости, — слишком грубо для нормальных извинений, но и извиняться по-настоящему Цзян Чэн и не умел никогда. Только вот так, криво.              Ему не то что объяснили — показали наглядно, в каком месте он был не прав. Чтоб никаких выводов не сделать, это совсем идиотом надо быть. А признавать себя идиотом — ну уж нет.              — И на «спасибо» даже не надейся! Я тебя за твое безрассудное геройство все ещё не простил!              Брат от его слов почти вздрагивает и губы грызёт. И от своего мнения отказываться не собирается.              — Я виноват, заслужил, признаю. Но это было для дела!..              — Ага, ещё скажи, что слово сдержал!..              Для дела, как же. Комплекс героя у него неизлечимый и дурацкая привычка замалчивать важные вещи. От этого все проблемы.              — Я знаю, эй! Я знаю, — руки поднимает в примирительном жесте. — И вообще, там выбирать особо не приходилось, знаешь ли!              Нет, он вообще затыкается хоть иногда?              Ваньинь ловит взметнувшийся рукав верхнего шэньи и на себя тянет. Вэй Усянь даже среагировать забывает и прямо на него сверху валится, носом куда-то в шею ткнувшись. И — о боги! — молчит.              — А сейчас что? — спрашивает подозрительно. — Опять с Ланем своим исчезнешь непонятно куда?              — А ты разве не?.. — отодвигается, смотрит недоуменно, как будто самую странную вещь в своей жизни увидел. И трет рукавом подозрительно красные глаза.              «Не» что? Не хочешь, чтобы исчез куда подальше с глаз?              — Нет, не хочу я, чтобы ты опять куда-то уходил, кусок идиота. И кто только сказал, что в твоей тупой голове есть ум?              Усянь зависает, по-совиному склонив голову к плечу, моргает пару раз и заходится смехом.              — Если так, то, конечно, останусь! Прямо сейчас, может, и ненадолго, но потом обязательно вернусь! — и улыбается так ярко, как только этот самоотверженный идиот и умеет. — Обещаю, Чэн-Чэн!              И почти переспросить хочется — совершенно по-детски — точно ли, не повторится ли та же история снова?..              — Эй! Ты кого Чэн-Чэном назвал, придурок?! — рычит для виду больше. — Чтобы это в последний раз!..              — Да. Конечно. Я понял. Разумеется, — тожественный кивок в подтверждение.              Темная тень в дальнем углу вдруг сдвигается, как в поклоне, и исчезает бесследно, увиденным удовлетворившись.              — Обещаешь?..              — Обещаю.