Особенный

Мысли о предстоящей игре настойчиво лезли в голову, до безумия хотелось спать, но сомкнуть глаз он просто не мог: от него зависят чужие жизни. В голове то и дело мелькали образы погибших в ту кровавую ночь, их крики и лязг орудий, и самым страшным кошмаром Кихун считал тот исход событий, где все бы повторилось. Зато, сидя в тишине и одиночестве, игрок мог хорошенько подумать и подытожить произошедшее. Несмотря на все его старания, так много людей погибло, что становилось жутко. С каждой игрой они желали продолжить вновь и вновь, сколько бы он не бился, как рыба об лед, тщетно пытаясь их переубедить. Так есть ли смысл в его пребывании здесь? Смог ли он хоть как-то помочь или наоборот сделал хуже? Ответить на свой же вопрос он не мог, а потому лишь раздраженно прикрыл глаза, устало потирая их большим и указательным пальцами. — До сих пор не спите, Кихун? — раздался сонный голос позади. Невыспавшийся Ёниль выглядел крайне забавно и даже уютно, что вызвало у игрока легкую улыбку. — Ага, а вот вам бы стоило продолжить спать. Хоть кто-то из нас должен выспаться. Сарказм в его голосе явно не понравился собеседнику и тот слегка нахмурился, показывая свое несогласие. — Как я могу спать, пока мой друг так мучается? Давайте я составлю вам компанию? Хоть узнаем друг друга получше, раз уж вы так хотите «погеройствовать», — последнее слово тот будто специально выделил, но Кихун решил не обращать на это внимания и продолжить диалог. — Почему бы и нет? — пожал он плечами, параллельно придумывая тему для разговора. — Как вы думаете… у нас есть шанс остановить весь этот кошмар? Неожиданная смена атмосферы смутила мужчину, и тот ненадолго задумался. Кихун выглядел крайне встревоженно и явно нуждался в поддержке, и Ёниль старался подобрать нужные слова. — Честно, я и сам не знаю. Часть игроков желают лишь денег и скорой победы любой ценой — за них я говорить не могу, но мы многих склонили выбрать «крестик», так что, думаю, стараемся мы не зря. Особенно вы, Кихун. На самом деле я тоже недавно начал сомневаться, однако вы, несмотря ни на что, продолжали бороться, и это давало сил и мне. Такие нужные сейчас слова были озвучены и Сон с благодарностью посмотрел на собеседника. Приятное тепло распространилось по всему телу, и, улыбнувшись, Кихун потупил взгляд куда-то вдаль. Ёниль казался немного странным, понять его казалось совершенно невозможным, однако то чувство единства, полного слияния одной личности с другой, Сон еще никогда не ощущал. Тот будто смотрел сквозь него, в самую душу, видя все внутренности и грязь, скопившуюся внутри, и от этого было так хорошо. Все уже и так было известно, прятать им друг от друга нечего — разве не прекрасно? Ненавязчивая тишина окутала их обоих, и четыреста пятьдесят шестой и сам не заметил, как стал клевать носом. Ёниль, даже не проворачиваясь в сторону собеседника, немного странно улыбнулся и уверенным движением положил чужую голову на свое плечо, будто зная, что должен сделать в этот момент. В ответ на удивленный взгляд тот лишь сказал: — Спать совсем не обязательно. Можете продолжать наблюдать за другими, я лишь забочусь о том, чтобы мой друг не разбил нос, когда соберется падать от усталости. Звучало это слегка неловко и наигранно, но в силу усталости Кихун лишь ухмыльнулся и продолжил смотреть вдаль. «Наверное, стоило прийти сюда еще раз только ради Чанбэ и Ёниля, так повезло встретить их» — успел подумать мужчина перед тем как окончательно сомкнуть веки и забыться.

***

— Игрок четыреста пятьдесят шесть, вам понравилось играть в героя? Внимательно посмотрите на последствия вашей игры в героя.

***

По мере пробуждения противный звон в голове становился все невыносимей. Даже открыв глаза, Сон Кихун не смог увидеть абсолютно ничего, хотя даже такое простое действие стоило многих усилий. Тело было ватным конечности слегка подрагивали и не слушались, так что попытки изменить свое положение с крахом провалились. Оперевшись о стену покрепче, Кихун ощутил ее неровную поверхность каждым позвонком. — Надеюсь такой холодный прием вас не обидит, игрок четыреста пятьдесят шесть. Раздался голос, приглушенный чем-то, скорее всего маской. Простой солдат или… — Наверное, вам сейчас нелегко, но мне так хотелось поговорить с вами, что терпеть я уже более не в силах. Да и взваливая на себя такую непосильную роль вы наверняка были готовы и к большим страданиям, верно? — издевался неизвестный. Кихун лишь сильнее стиснул зубы, и в затуманенном разуме прогремела мысль. Ведущий. Да, это может быть только он. — И я, и другие уже спрашивали вас: «Зачем же вы пришли сюда во второй раз?» Чего вы хотели этим добиться? Потешить свое эго? Извиниться перед покойной матушкой и замолить грехи? Сделать вид, что вы не были частью тех неудачников, оказавшихся на таком дне, что теперь готовы отдать свою и чужую жизнь за пару нулей на счету? Слова мужчины будто пролетали насквозь, однако общая мысль была кристально ясна. Хотелось тут же оправдаться, возразить, что все это лишь блеф, но в глубине души, вход в которую он старательно закрывал алкоголем и азартными играми, четыреста пятьдесят шестой знал, что все сказанное отчасти является правдой. Да, ему безумно стыдно. И да, если бы он не вернулся, то уже давно висел на люстре, наслаждаясь забвением. Потому что жить в одиночестве, даже обладая несметным богатством, — невыносимо. Он не ел, не спал сутками, боялся смотреть в зеркало и на свои руки, чтобы не дай бог не увидеть снова ее кровь. Может, старик и был прав: бессмысленность жизни действительно объединяет и того у кого есть деньги, и того, у кого их нет. Но разве не благодаря Кихуну была спасена немалая часть людей? Если бы он не пришел сюда, разве ничего не изменилось бы? Голосовали бы другие игроки против, знали бы обо всех рисках? Смогла бы полиция отыскать это место? — Я хотел доказать, что добро существует — ответ его был невнятным, язык кое-как перекатывался во рту, однако уверенность в себе тут же возросла. Да, он должен продолжать бороться, чтобы доказать, что человеческая жизнь не может оцениваться деньгами, доказать, что Ильнам заблуждался. Перед смертью тот не смог увидеть самого главного, и Кихун обязан показать это всем. — Вам самим или же кому-то еще? — чужой голос звучал донельзя серьезно, словно ведущего действительно интересовали мотивы одного из сотен игроков, — Кому вы это хотели доказать? Неужели чувство вины настолько придавило вас, что пришлось вновь ставить жизнь на кон, лишь бы ощутить себя живым? Лишь бы вновь почувствовать вкус? Мужчина попадал прямо в цель, быстро и безжалостно, и Кихун впервые захотел смириться. Просто смириться с тем, что весь его план был провален с самого начала. — Каждую ночь я… слышал их крики и автоматные очереди. Я мог не спать неделями, думая лишь о том, мог ли я что-то изменить. И я пришел к выводу, что я должен дать шанс другим, рассказать обо всем с самого начала. Доказать, что деньги не должны лишать людей морали. — И как оно? Часть игроков перебила друга друга самостоятельно, а ваши друзья были отстреляны, как бездомные псы, из-за того, что вы вдруг почувствовали себя на коне. Этого ли вы хотели, Сон Кихун? На его имени голос ведущего заметно снизился, стал грубее и тише, а тихий скрип кожи дал понять, что тот изменил положение. Тот сидел в кресле? Или уже встал? Неизвестность пугала, как и чужие слова. Осознание болезненно быстро настигало четыреста пятьдесят шестого. — Но убил же их не я, — сквозь зубы прошипел игрок, сдерживая бурю эмоций внутри. Дыхание заметно участилось, как и дрожь в руках. Может, тот все же не прав? Блефует? — Зачем… Зачем ты все это затеял? Почему устроил вторую игру, привел меня сюда? Ты позволил мне мешать твоим планам, устроить восстание, а теперь накачал какой-то дрянью, что я даже двинуться не могу, завязал глаза и устраиваешь допрос? Не легче было бы просто застрелить меня? — задыхаясь от волнения судорожно спрашивал игрок. Липкий ужас прошелся по каждому позвонку, стекая холодным потом. Руки вцепились в противоположные предплечья, слабо обхватывая их в подобии объятий, чтобы успокоиться, но легче не становилось. Все, что он делал, приводило лишь к гибели его близких, и он осознал это лишь сейчас? Какой же идиот. — Переводите тему? Как хотите, сегодня я отвечу на любой ваш вопрос. Хотите знать почему я позволяю вам так много? — раздался приглушенный смешок, а затем размеренный стук туфель, который звучал до боли знакомо, — потому что ты особенный, Кихун. Рука в кожаных перчатках обхватила подрагивающий подбородок и развернула лицо в направлении голоса. Материал изделия неприятно сжимал лицо, что особенно ярко ощущалось из-за общей слабости тела. Все, что он чувствовал это холод и ноющую боль, но ничего поделать он не мог. Как всегда. — При первой нашей встрече я уже не мог выкинуть из головы твои блестящие глаза. Ты горел так ярко, кричал громче всех о справедливости и счастливом будущем, совсем не замечая того, что ты сам совсем не соответствуешь выстроенному идеалу, — что-то тяжелое с грохотом упало на пол и обжигающий шепот опалил ушную раковину. — Но ты не сдавался, и я искренне был восхищен тобой, потому что ты был другим. Да, ты также жаждал денег, но почему-то продолжал надеятся на счастливый конец, где ты и твои друзья будут вместе на воле с безлимитным счетом. Я так мечтал раздавить твою гордость, увидеть как ты вжимаешься в стену от ужаса и отчаяния и понимаешь, насколько ты был ничтожен. Я готов был пожертвовать хоть дважды эти сорок миллиардов, лично пристрелить всех, кто тебе дорог, чтобы созерцать это выражение лица. Подбородок резко отпустили, позволяя голове безвольно удариться о стену, но даже импульс головной боли не смог заглушить судорожный поток мыслей. Кихун искренне пытался заверить себя в том, что выход еще есть, нужно просто его продумать, но разум путается, как клубок ниток, не позволяя добраться до заветного решения. — Ты все еще считаешь себя героем? — говорит знакомый голос уже в полную силу. Зрачки под повязкой сужаются, а собственная рука больно впиваются в бедро. Ёниль. Все это время ведущим был… Ёниль. «Бесполезно. Это конец» — проносится в голове, и он сдается. Все повторяется, а он даже не смог этого понять. Не смог увидеть ухмылку при неправильном броске волчка. Не смог заметить очевидного издевательства на протяжении всех игр. Не смог всех спасти. Не смог выиграть. Так какой тебе во всем этом смысл? Что-то внутри беззвучно разбилось. Руки беспомощно опадают вдоль тела, когда вдруг его резко подхватывают под мышки, ставя на один уровень с бывшим товарищем. Повязку снимают, не церемонясь, и видя одержимую улыбку на родном лице, Кихун чувствует внутри звенящую пустоту. Как же он облажался. Звонкий вязкий смех отражается от матовых стен, врезаясь в самую подкорку мозга, а Ёниль продолжает свою восторженную речь: — Знаешь, в такие моменты я думаю, что жил не зря, жаль, что ты сейчас не можешь меня поддержать… Такого наслаждения я еще никогда не испытывал и все благодаря тебе, мой дорогой Кихун! — крепкие руки обхватили его плечи, радостно встряхивая, и Сон ощутил, как сильно двоится изображение перед ним. Винтажная люстра нежно покрывала комнату и силуэт мужчины напротив. Заметив такой пристальное внимание, Ёниль сделал улыбку мягче, и продолжил говорить, но уже гораздо спокойнее, как хищник перед добычей: — Так давай же станцуем по такому чудесному поводу в первый и в последний раз. Из колонок под потолком начала звучать музыка, слезы сами собой навернулись на глаза, но ведущего это совсем не волновало. Он обхватил правой рукой талию игрока, а левой крепко сжал ослабевшую ладонь. Ноги совсем не держали его партнера, они медленно перемещались по комнате, Ёниль слабо мычал себе под нос мотив песни, и бодро подталкивал Кихуна вслед за собой. Однако тот уже давно был не здесь. Он уже не думал ни о предательстве, ни о том, что случилось с другими. Не волновала его и патовая ситуация, в которой он оказался: весь страх исчез. Весь ужас стерся из головы, и прямо сейчас в его маленьком мирке они втроем с Чанбэ едят черствую булку, заслуженную победой в прошлом испытании, а Ёниль и он сам отдают ему свое молоко. Они вместе смеются, и Сон окончательно отключается от реальности. Односторонний вальс: звучало, как нечто глупое, невозможное, ведь этот танец предназначен для выражения глубоких чувств обоих партнеров, но они продолжали вырисовывать квадрат по комнате, пока Кихун заплетался в собственных ногах, и совершенно не смотрел на своего напарника. Казалось, Ёниль не остановится даже если прямо сейчас в комнату ворвутся сотни солдат.

fill my life with song

and let me sing for ever more

you are all I long for

all I worship and adore

Нежный голос певицы обволакивал, а наркотик захватывал все большую часть его сознания. С тихим стуком красная жидкость ударилась о пол. А затем еще. И еще.

in other words, hold my hand

in other words, darling, kiss me

Словно удав, Ёниль придвигается еще ближе, усиливая хватку. Чужие губы жадно впиваются, слизывая капли крови, стекающие вниз. Язык властно охватывает все пространство во рту и Кихун с ужасом осознает, что дышать нечем. Попытки вдохнуть через нос лишь вталкивают вязкую жидкость обратно, и он захлебывается, пытаться сделать хоть что-то, оттолкнуть, но его лишь прижимают за запястья к стене и продолжают с еще большим напором, пытаясь съесть, поглотить полностью. Булькающий кашель так и рвется наружу, за что ведущий сжимает шею железным хватом, разрушая последние мечты о спасении. Мир вокруг постепенно гаснет.

in other words, please be true

in other words, in other words

in other words, in other words

in other words

I love… you

Глядя на посиневшие губы и закатившиеся глаза, Инхо соврал, если бы сказал, что он не чувствует возбуждения, охватившего каждую клеточку тела. Кихун безвольно скатывается по стенке, пока не падает окончательно, ложась на плитку. Под желтоватым светом люстры на полу поблескивают темные капли, размазанные по фигуре неполного квадрата. Ресницы все еще влажные, а из носа продолжала течь кровь, падая и разбиваясь о ледяную плитку. Умопомрачительное зрелище. «Все кончено», — раздается в голове, вызывая ощущения, близкие к оргазму. Хван Инхо удовлетворенно слизывает привкус металла со своих губ и переводит взгляд на экран.

Игрок 456 выбывает.