Запретный плод сладок

— Не надоело так себя вести? — хриплым от собственного давящего возбуждения спрашивает Московский, наклоняясь к самому уху некогда культурной, Северной столицы, которая сейчас развалилась на шелковых простынях его кровати в самом непотребном виде из всех возможных и строила из себя последнюю уличную блядь. сказать, что такой Питер ему не нравился — значило нагло предать абсолютно все свои собственные ценности и убеждения, да заодно и от господа бога отречься одним махом, чтобы уж точно наверняка. Обдав кончик уха горячим дыханием, мужчина ведет языком от мочки к чувствительной шее Романова, оставляя мокрые следы на каждом миллиметре, и только потом кусает тонкую бледную кожу, позволяя распуститься на ней любимым ярко-синим цветам, которые с утра станут еще заметнее и еще несколько дней будут только сильнее тешить неугомонное самолюбие Михаила. Следующий влажный поцелуй опускается на загривок, и наслаждаясь приглушенными стонами в подушку, мужчина продолжает изучать любимое тело собственными губами, выцеловывая каждый сантиметр и только одними этими невинными касаниями доводя юношу до несдержанных всхлипов откуда-то сверху. С явным трудом оторвавшись от спины Петербурга, Москва шумно выдыхает, оглядывая едва заметные красные следы и не удержавшись, проводит кончиками пальцев по каждой выпирающей косточке, тут же сталкиваясь с ответной реакцией вечно нетерпеливого Романова в виде сотни пробежавших мурашек. Саша всегда был до безумия тактильным и чувствительным, а Московский каждый раз нагло пользовался этой маленькой слабостью, постоянно выводя любовника на новые и жаркие эмоции, которые обожал до дрожи в коленях. Не обращая внимания на разочарованные вздохи, Миша продолжает свою давно задуманную игру, и командует Александру вытянуть руки вперед и закрыть глаза, обещая устроить действительно фееричный сюрприз: дождавшись, когда Питер выполнит его маленький приказ, Москва обходит кровать с другой стороны и обхватив тонкие запястья широкой ладонью для удобства, внезапно защелкивает на них наручники.   — Я говорил, что однажды накажу тебя? ты этого добился, Питер, — придав своему голосу угрожающий оттенок предупреждает мужчина, но не спешит прерывать прелюдию в собственной игре и переходить к более откровенным действиям. Михаил не торопится, нарочито-лениво касается худых ног, крепко сжимая их, разводя в стороны бедра и опускается ладонью на их внутреннюю сторону, поглаживая то нежно, то нетерпеливо-грубо, выбивая тяжелые выдохи из хозяина этого тела, который и власти над ним совершенно сейчас не имеет, отчего и становится слишком покладистым и покорным, да и тяжеловато ему будет показывать свой характер в таком уязвимом положении, пусть и Сашенька удивительно-талантливый. Прикосновения горячих рук плавно сменяются на гладкий широкий ремень, и дав Питеру за несколько секунд  привыкнуть к холоду черной кожи, столица легко замахивается, опуская пробный удар на бледную ягодицу, и тут же гладит покрасневшую кожу, успокаивая. Второй оказывается более хлестким, сильным, на что юноша тут же отзывается стоном, в котором мешает боль и сладость, создавая удивительный контраст и заставляя Москву еще больше восхищаться своим северным грешником. Оставив на нежной коже ровно десять ярких полосок, мужчина ремень куда-то в сторону откидывает, не отказывая себе в удовольствии прикоснуться губами к пострадавшим ягодицам. Да, Московский тот еще мазохист, еще и садист в некоторых случаях, но сделать что-то из рук вон выходящее против воли Санкт-Петербурга не посмеет — хватило им двоим кровавого и безумного двадцатого века, больше такому произойти Москва не позволит ни под каким предлогом, скорее пожертвует собой, ради благополучия одного Александра Романова.    Расположившись между так удачно разведенных бедер, Миша щекотливо проводит руками по тонким изгибам чужой талии, наслаждаясь тихими полувздохами и стонами Петербурга, что сейчас так легко и просто велся на самые обычные прикосновения, нетерпеливо ерзая по темным простыням, будто бы намекая Москве как можно скорее переходить к самому интересному в их вечернем досуге, но Михаил стоически не поддается, продолжая ласки, пусть и низ живота уже какой раз сводило от стойкого желания бросить всю чувствительную бархатность и продолжить грубо, жестко и без лишних телячьих нежностей, но раз начал играть по таким правилам — бросать нельзя. Москве вообще чертовски нравилось выдумывать каждый раз что-то новое в постели, пусть и он считал, что пока есть эмоции, секс никогда не станет скучным, но Саша требовал разнообразия, а исполнять его желания столица считал своей самой главной целью в жизни. руки мужчины снова дразняще спускаются ниже, но тут же перестают как-либо касаться тела Питера, и Миша обращает все свое внимание на постель, вытаскивая из-под смятого одеяла смазку, вишневую, горячо любимую и испробованную на практике множество раз. Содержимое флакончика не жалеет абсолютно, льет щедро, и теперь уже не сдерживается, звонко шлепая по бедру при попытке Саши сдвинуть ноги, видимо, от непривычного ощущения холода, но ведь он не разрешал такой вольности, вот и наказывает, а Питеру хоть бы хны — он сладко стонет от очередного удара. Чертов мазохист. Поддавшись моментальному желанию, столица жадно касается липких пятен смазки, размазывая ее и распределяя по нежной коже, будто бы намекая, что это последняя ласка от него на сегодня, дальше будет иначе. Растирая маслянистую жидкость по ложбинке, Москва крепко хватается пальцами одной руки за ягодицы, разводя в стороны, а другой проводит линию сладкого лубриканта до самого колечка сжатых мышц, и издевательски массирует, кружась около, но не переходя границу, просто потому что не хотелось лишать себя удовольствия в наблюдении за Сашей, который своими всхлипами просто умолял не мучать его. дождавшись момента, когда Романов начнет делать попытки самостоятельно насадиться на чертовы пальцы, Михаил буквально на долю секунды опережает его, грубо толкаясь внутрь.    — Тебе нужно просто хорошо попросить, — с издевкой хмыкает Москва, растягивая Романова изнутри сразу двумя пальцами, двигаясь на манер ножниц. Конечно, Миша никогда бы не позволил и не предложил бы своему мальчику унижаться и умолять, но сейчас был абсолютно другой случай, да и игра, затеянная столицей, не предполагала ничего другого, она буквально требовала покорности и подчинения всем своим естеством. Чего одни только металлические наручники стоили, которые Московский взял Бог знает где. Добавив третий палец, столица продолжает изучающими движениями заново находить те места, где Саше было особо приятно, да и уделять этим точкам намного больше внимания. Четвертый палец входит внутрь растянутого тела особенно сладко, сопровождая влажный звук удивительно громким стоном. Миша и не знал, что Петербург способен ломать свой голос настолько высоко, но слышать такое было очень приятно, тешило самолюбие еще больше. Вдоволь наигравшись и как следует подготовив Романова, Москва последний раз толкается особо глубоко, и, как бы с неохотой. убирает свои пальцы, не обращая никакого внимания на недовольные стоны, перемещая их на нижнюю часть бедра, и возвращается к той самой теме, ради которой и задумывалась вся эта игра.    — Ты все еще наказан за свое блядство, но я дам тебе последний шанс. Удиви меня, и получишь желаемое.