Чудесный ребёнок

      Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина воспитанным ребёнком. Он молчал, когда говорили взрослые; беспрекословно слушался старших; всегда был учтив и доброжелателен к незнакомцам; выглядел опрятно; не доставлял окружающим проблем; был вполне усидчивым и тихим до такой степени, что присутствующие могли на довольно долгое время забыть о его существовании. Он никогда не кричал; не закатывал истерик; не топал ногами по полу; не тряс кулаками в воздухе, стараясь угрозами добиться желаемого. Он не перебивал чужие, даже самые длительные и монотонные разговоры; не закатывал глаза на странные, очень фантазийные речи; не пытался убежать из дома и даже не изрисовывал стены краской. «У Вас очень воспитанный ребенок», — вновь и вновь слышал Робин и каждый раз оборачивался на брата, чтобы взглянуть на его короткий кивок и услышать полное сдержанности слово «Спасибо». ____ Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина красивым ребёнком. У него была белая, немного бледная, но выглядящая неизменно здоровой кожа, которая не загорала на солнце ни при каких обстоятельствах; острые коленки; тонкие запястья и аккуратные пальцы с идеально ровными ногтями. У него были большие круглые глаза с абсолютно алой, светлой, сверкающей пламенными искрами радужкой, в которую люди частенько засматривались — но ровно до тех пор, пока не обращали внимания на волосы — Красные; с рыжим отливом, густые, гладкие и мягкие, словно шелк, и так идеально подходящие к глазам по цвету — его волосы приводили в восторг людей любых возрастов и полов. «У Вас красивый ребенок», — слышал Робин в очередной раз и украдкой глядел на брата, чтобы заметить на его лице лёгкую тень растерянности, прежде чем он скажет краткое «Да». ____ Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина талантливым ребенком. Он действительно был талантлив — в свои десять лет он прекрасно знал арифметику, владел навыками чистописания и учил орфографию с грамматикой; мог наизусть повторить почти любой стихотворный текст; неплохо умел готовить; знал основы фехтования и в принципе был очень умным ребёнком. Однако, люди всегда имели в виду не это. Уже в десять лет он имел ранг Эксперта, в то время как подавляющее большинство его сверстников либо вообще не могли участвовать в гонках Монкарта из-за неимения монстра, либо находились на ранге Новичка. (Справедливости ради стоит сказать, многие и в пятнадцать лет выше «Новичков» не продвинулись, так что Робин никогда и никого за это не осуждал) Ранг Эксперта в десять лет с возможностью довольно скорого повышения до Мастера — да, это можно было счесть за талант. «Можно было» — а потому и считали. «У Вас очень талантливый ребёнок», — слышал Робин фразу, звучавшую всё ещё довольно часто, но явно реже, чем предыдущие. (Сам Робин препочел бы назвать свои достижения трудом, но он был слишком воспитанным ребенком, чтобы спорить со старшими) Майкл на это никогда ничего не отвечал — но Робин всегда ощущал на своей макушке его немного прохладную, но родную руку, которая мягко взъерошивала ему волосы, вкладывая в это движение всю невысказанную при незнакомцах нежность. И Робин в такие моменты чувствовал разливающееся в груди тепло. Но ровно до тех пор, пока не слышал фразу, ставшую неизменной спутницей его короткой жизни. «Но с Вами, Майкл, ему не сравниться. В Вас таланта даже больше». И Майкл в такие моменты убирал руку с его головы — и, не скрывая раздражения в голосе, спорил с говорившим ровно до тех пор, пока тот не сдавался и не забирал свои слова обратно. Но даже после сомнительных, но всё же извинений — Робин всё равно чувствовал у себя в груди ужасный, першащий в горле осадок из едкого, постепенно слипающегося в ком разочарования. ____ Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина добрым ребёнком. Он никогда не проходил мимо человека, которому нужна была помощь; подкармливал бродячих животных; никогда не обижал чужих монстров; заботился о Цыпе и Лео; не ломал деревья лишь из эгоистичной прихоти добыть себе палку подлиннее и поровнее. Не отвечал на колкости и грубости; улыбался даже тогда, когда другие скалились в его сторону; вступался за тех, кто слабее, даже если это грозило ему проблемами. Он помогал, когда его просили, и сам предлагал свою помощь, когда она требовалась; он не жалел своих сил. «У Вас добрый ребенок», — слышал Робин и краем глаза смотрел на то, как его брат согласно кивал головой и отвечал лаконичное «Очень». ____ Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина понимающим ребенком. Ведь он действительно был таким: он мог часами сидеть около брата, слушая его очень долгие и довольно скучные разговоры о каких-то вещах с какими-то малознакомыми взрослыми, а потом ещё час простоять с ним на улице, ожидая, пока Майкл всё-таки закончит разговор, и ни разу — ни разу — за это время не попроситься домой. Он мог долго слушать рассказ какого-то грустного человека, встреченного на улице, а потом столько же его поддерживать; мог утешить плачущего; успокоить встревоженного; развеселить расстроенного; помирить поссорившихся; охладить разгорячившихся. Он мог часами сидеть около молчаливого Майкла, а после заговорить с ним; или дождаться, пока он заговорит сам; или сделать брату чай с бергамотом; или просто обнять. И каждый раз он безошибочно угадывал, что именно требовалось его брату сегодня — он понимал по одному лишь молчанию то, что другим пришлось бы выяснять упорно и долго. «У Вас понимающий ребенок», — слышал Робин, когда его с братом в очередной раз задерживали на какой-то встрече до того долго, что солнце уже сменялось луной, небо покрывалось звёздами, а сам Робин с трудом держал веки в открытом состоянии. И каждый раз сонливо наблюдал за тем, как его брат старательно сдерживал на лице теплую улыбку и быстрый, мягкий взгляд на наполовину заснувшего Робина. «И мне с этим очень повезло», — отвечал Майкл совершенно искренне. ____ Незнакомые люди в разговорах с Майклом часто называли Робина пугливым ребёнком. Робким, неуверенным, зашуганным. (Когда Робин впервые услышал это, его сердце, казалось, пропустило сразу два удара подряд) Он был слишком тихим для ребенка, в то время как его сверстники горланили на всю поляну, пока били палками крапиву; слишком послушным, пока остальные дети лишь фыркали на наставления взрослых; слишком вежливым, тогда как ребятня вовсю показывала друг другу языки; слишком опрятным, в то время когда дети валялись в траве и грязи; слишком безмолвным и терпеливым для десятилетнего. Слишком умным для того, в чьем возрасте мозги обычно не работают даже на треть от полного режима; слишком талантливым; слишком понимающим, настолько, что был способен по одному лишь выражению лица человека понять, что он чувствует, и на основании этого догадаться, как надо поступить в следующую минуту; он был слишком открытым. (Настолько открытым, что всегда принимал боль чужих душ, но ни разу не показал тот осадок разочарования в своей собственной) Он частенько пугался громких звуков, потому что они казались ему слишком неожиданными и не вызывали ничего, кроме внезапного страха; шугался толпы, если только она не была обязательным элементом чего-то, к чему он достаточно привык, например, стадиона; избегал прикосновений от незнакомых людей, ведь ему не нравилось, когда его начинали хватать за руки; старался, несмотря на свою доброту, не влезать не в свои дела, если только не понимал, что человеку перед ним действительно нужна помощь. Почти все время он ходил с братом, не отходя от него ни на шаг. Будто желая стать его маленькой красноволосой тенью. (Будто если он отойдет далеко от брата, то просто исчезнет и растворится в какой-нибудь луже) Он был очень спокойным и собранным — эта была часть его формирующегося характера. И Робин честно не подозревал, что окружающие понимали его воспитанность как-то неправильно. — Ваш ребёнок какой-то зашуганный, — Робин удивлённо смотрит на человека, который впервые сказал что-то другое, что-то, чего Робин ещё никогда не слышал. — Что? — Майкл, кажется, думает, что ему послышалось. Он бросает на Робина короткий обеспокоенный взгляд, будто проверяя, насколько тот напуган, расстроен, подавлен и действительно ли вообще таковым выглядит. Робин себя жертвой издевательств не считает, а потому молчит, ожидая, пока Майкл ответит этому странному человеку с его странными, глупыми высказываниями. Но прежде, чем Майкл успевает что-либо произнести, человек продолжает начатую фразу. — Точно зашуганный. Вы что, его бьёте? Что это за синяк на запястье у Вашего младшего брата? Заведение, в котором они сидят, до этого довольно шумное и болтливое, погружается в тягучее молчание — люди с интересом глазеют на них, словно на забавных цирковых собак. (Что на стадионе, что в жизни — одно и то же) Робин видит, как в удивлении округляются глаза Майкла, как медленно он сводит брови к переносице и с явным напряжением смотрит на своего собеседника. Нет, не потому что он бьет брата — а потому что пребывает в глубочайшем шоке от такого заявления. Которое ничего общего с реальностью не имеет. И иметь не будет, потому что Майкл слишком любит своего брата, чтобы причинить ему какой-либо вред. Это знает Робин, это знает Майкл. Но люди рядом с ними продолжают молчать и глазеть — и в их молчании начинает чувствоваться осуждение и возмущение. В голубых глазах брата тихонько начинают плясать закипающие от гнева черти. Даже самые искренние слова Майкла в этой ситуации будут звучать неубедительно — потому что молчание между ними слишком долгое и потому что люди всё равно найдут, до чего в его словах докопаться. По выражению лица Майкла становится понятно, что он собирается разговаривать в довольно грубом и холодном тоне, который окружающим явно не понравится — поэтому Робин быстро перехватает все в свои руки. Он произносит абсолютно искренне: — Что Вы, меня никто не бьет, — он показывает людям синяк и добавляет. — Это я сегодня случайно ударил себя мечом по руке, когда отрабатывал на треке техники. Майкл вовсе не причинял мне вред, он наоборот приложил лед, чтобы не образовалась шишка, — люди, услышав наконец довольно скучное объяснение, возвращаются к своим делам. Робин, замечая, что некоторые всё ещё посматривают на них с сомнением, продолжает. — Вы знаете, Майкл очень хороший брат! Он так переживает за меня, Вы просто не представляете. Хотите, я расскажу стихотворение, которое он мне однажды прочитал?.. Робин слышит шепотки умиления и после недолгого молчания тянет брата за рукав кофты, впервые в жизни намекая на то, что им пора уходить. Майкл без промедления соглашается.

***

      После этого Робину потребовалось раз пять обнять брата, чтобы более-менее избавить его от мысли о том, что он плохой брат. Ведь если б не Майкл — вырос бы Робин когда-нибудь таким чудесным ребёнком?