Runaway

I was listening to the ocean, I saw a face in the sand,

But when I picked it up then it vanished away from my hands.

- Runaway (AURORA).

Пансион семейства Сальваторе золотится окнами в ночи. Тяжёлые бархатные шторы прикрывают их стёкла, из-за чего простому человеку было бы сложно увидеть, что происходит внутри, но, остановившаяся в тени растущих вокруг подъездной дороги деревьев, она видит; слышит; чувствует. Этот дом никогда не был шумным, никогда не был переполнен людьми, даже в лучшие времена, так что уж говорить про настоящие дни, когда под его крышей живут всего двое. И всё же она чувствует окутавшую родной - ну, в некотором роде - дом гнетущую тишину; чувствует звенящее напряжение, потрескивающее там, в отгороженных от внешнего мира комнатах, высоковольтным током, способным прожечь насквозь; возможно, даже убить. Внутри за время её отсутствия ничего не изменилось. Всё то же старое дерево, всё те же скрипящие половицы, всё те же вычурные кованые ручки; и многочисленное старое барахло, собирающее пыль и придающее этому дому вид древнего музея. В некотором смысле так и есть. В некотором смысле этот дом и есть музей древности, тогда как она и остальные его жильцы и все причастные - экспонаты, что застыли во времени. В этом есть своё очарование и шарм. Для такого городка, как Мистик Фоллс, это настоящее поместье, знак богатства и роскоши. Не то что эти спичечные коробки с картонными стенами, выглядящие нерушимо, но способные сложиться карточным домиком. Не то чтобы она проверяла, но знает - это так. Ведьмы верят в места силы. Она верит, что кровь питает корни рода. Бесшумно продвигаясь вперёд по коридору на отблески танцующего в камине пламени, она ведёт кончиками пальцев по стене и просто чувствует это: силу духа, силу фамилии, силу душ тех, кто когда-то жил в этом поместье и живёт в нём до сих пор. Это место всегда принадлежало Сальваторе, всегда защищало их; и всегда будет. Это не просто место для ночлега; не просто место, где можно провести отпуск от своей бессмертной жизни. Это дом, настоящий дом: место, где можно взять паузу, где можно укрыться от бед, где можно попытаться сбежать от самого себя. Оно полно самых разных воспоминаний, больше горьких для неё, и всё же она не может не возвращаться. Особенно, когда всё внутри неё кричит о том, что она нужна. В гостиной по-своему уютно. Обилие массивной мебели из тёмного дуба делает своё дело, загромождая пространство и создавая ощущение, что стены давят со всех сторон, но пламя камина отчасти решает этот вопрос. Золотое, оно вьётся внутри, отбрасывая на стены вокруг танцующие первобытные танцы тени, и от него веет приятным теплом. Пахнет жаром, горящими поленьями, старыми тлеющими углями. Запах тонкий, едва уловимый, но приятно дополняет пропитавший всё вокруг дымно-древесный аромат бурбона. Она всегда ассоциировала этот аромат с Дэймоном и только с ним: может, потому что это его любимый напиток; может, потому что терпкая дымность со слабой сладковатой нотой всегда вызывала у неё ассоциации с его характером и внешностью. Непривычно чувствовать среди этого горький привкус солёных слёз. Он сидит на диване возле камина. Ну, «полулежит» было бы более точным описанием. Взъерошенные волосы, помятая рубашка, свисающая к ковру рука, некогда державшая бутылку, внутри которой считанные янтарные капли на дне. Игра света и тени заостряет его скулы до болезненной худобы лица и подчёркивает тени под глазами. Их не должно быть, лица вампиров по-своему идеальны, и всё же плач навзрыд способен оставить следы. Окинув мимолётным взглядом просторное помещение, она прислушивается к тишине дома и в который раз убеждается, что Стефана внутри нет. Может, это и к лучшему: она не уверена, что смогла бы сдержаться и не убить его. - Дэймон? Несколько шагов вперёд, мягких, чтобы не встревожить, и теперь она видит его лучше; сожалеет о том, что видит, потому что Дэймон не должен выглядеть так. Он улыбчивый, яркий, заводной, очаровательный, смешливый, позитивный, отчасти шут, и даже если никогда не угадаешь, что из всего этого наиграно, а что нет, он в любом случае не тень, не мрак, не режущая боль, не глубокое отчаяние, не грызущая тоска и не снедающая печаль. И всё же именно это она видит, когда обходит диван и останавливается рядом с ним; когда приседает на корточки и касается его безвольной руки; когда заглядывает в тусклые голубые глаза, что сверлят пламя камина невидящим взглядом, который медленно, так медленно обращается на неё. - Аврора? Его голос ломкий, надтреснутый, скрипучий. Совсем не такой, какой она привыкла слышать за последние годы, даже с искажением телефонной линией и помехами шума городов и сёл. Её сильный, надёжный, гордый, стойкий старший брат выглядит сломленным. Ей больно от этого, и эта боль питает её гнев, что закипает в её крови, умоляя выплеснуть его наружу. Стефан должен был быть здесь, должен был, потому что Дэймон и его старший брат, его законный старший брат, но его нет, и она зла на него и благодарна, потому что если бы он находился рядом, она не знает, что бы с ним сделала. - Решим небольшую задачку? Сколько бурбона нужно выпить одному вампиру, чтобы напиться? - негромко спрашивает она с едва уловимой улыбкой, крепче сжимая его руку. - Я не пьян, - отвечает он; закашливается, прочищая горло, и неловко приподнимается на локте, подтягивая себя выше по сиденью, пока его взгляд на неё наполняется осмысленностью и проблесками тепла. - Аврора, эй. Ты здесь. - Как утренняя заря и всё такое, но чуть раньше положенного сутками времени. Да, я здесь, - кивает она; позволяет утянуть себя на диван и тихо вздыхает от удовольствия, оказавшись в крепких объятиях. - Как я могла не приехать? Чувствовала, что вскоре тут всё обернётся дерьмом. - Ты уверена, что в твоём роду не было ведьм? - привычно шутит он, поглаживая её по спине. Но в каждой шутке есть доля шутки, как говорится. Она не знает наверняка, но её семья была самой обычной. Ну, как семья. Её мать была обычной; самой обычной горничной в помощницах у Лилиан Сальваторе, тогда как её отцом является достопочтенный Джузеппе Сальваторе, примерный муж и семьянин, уважаемый член общества и, по всей видимости, тот, кто являлся членом по своей сути, раз не смог удержать свои грязные лапы подальше от оборок юбки формы её матери. Так что никакой ведьминской чуши, на первый взгляд. Чем ещё можно объяснить её связь с Дэймоном и способность чувствовать, когда ему по-настоящему плохо? Она не знает; и не хочет знать. В конце концов, не обязательно должно быть дело в магии. Может, он просто всегда был и есть для неё лучший брат, и это их особая родственная связь. - Мне жаль, - негромко роняет она, прижимая голову к его плечу и обнимая поперёк груди. - Кэтрин оказалась той ещё стервой. - Сколько ты знаешь? - спрашивает он, прижимаясь подбородком к её виску, сухими губами к пахнущим сухоцветом волосам. - Достаточно, - честно отвечает она, расслабленная в его руках и всё же чутко настроенная на любое возможное напряжение его мышц; на возможную задержку дыхания; на любое проявление эмоций. - Ты учил меня не бросаться в пекло и продумывать наперёд. Я наблюдала много дней: подслушивала, подглядывала и всё в этом духе. Под конец следовала за тобой по пятам. Ты не замечаешь ничего вокруг, когда рвёшься к личным целям. Было несложно подобраться ближе, оставаясь в тени. - Анна сказала, Чикаго. Восемьдесят третий. Она знала, где я. И ей было всё равно. Он выглядит так, будто его рёбра протыкают колом: снова и снова, и снова с каждым словом. Она хотела бы взять настоящий кол и всадить его в грудную клетку Кэтрин Пирс за всю ту боль, что это чудовище причинило Дэймону, и даже старая благодарность за обращение не смягчило бы её настрой. Потому что Кэтрин Пирс обратила её не из благих побуждений, а чтобы использовать её ненависть против Джузеппе, который стоял между Кэтрин, братьями Сальваторе и их огромным наследством. Тогда никаких волнений касательно вампиров ещё не было. Тогда Кэтрин верила, что Дэймон и Стефан без пяти минут у неё в руках. - Могу ли я озвучить правду, которую ты никогда не хотел слушать и слышать, или тебе нужно плечо друга, что безоговорочно на твоей стороне? - спрашивает она, отстраняясь и усаживаясь с подобранными под себя ногами лицом к нему. - Когда тебе нужно было моё дозволение высказывать, что у тебя на уме? - невесело усмехается он, обращая начавший пустеть взгляд на огонь, но позволяя вновь взять себя за руку. - Никогда, - кивает она, потому что он и в самом деле никогда не отгораживался от неё и не стыдил, и в общении с ним ей не нужно было прятаться под масками. - Но я не Стефан, Дэймон. Я не собираюсь сыпать соль на твои раны, а после притворяться любящим родственником, или наоборот, или в какой бы последовательности он это ни делал. Я знаю, что ничего не смогу поделать с тем, что ты чувствуешь - столетие не смогло, куда уж мне - но я могу попытаться посеять зерно сомнений в твоём разуме и, возможно, однажды это поможет тебе хоть как-то; может, даже отпустить. - Хочешь напомнить мне про внушение? - кривит он губы в пародии на полную самоиронии улыбку. - Рассказать в подробностях, как именно мои чувства к ней были навеяны? О моём духе соперничества и желании нарушить каждый запрет отца, особенно касательно моих отношений? Или, может, ты хочешь напомнить о моей глупости и доверчивости, и... - Нет, - обрывает она, качая головой; крепче сжимает его едва ощутимо подрагивающие пальцы. - Нет, Дэймон, не хочу. Потому что это не было внушением. Твои чувства были настоящими. Твоя любовь к ней была настоящей. И запреты твоего отца тоже не имеют ко всему этому никакого отношения. - Разве это не то самое «безоговорочно на твоей стороне»? - спрашивает он, бросая на неё мимолётный насмешливый взгляд. - Нет, - качает она головой. - Знаю, звучит похоже на то, но вспомни, с чего всё началось. Ты увидел её и пропал. Она была так красива, что ты влюбился с первого взгляда, увидев её издали, когда она садилась в карету. Меня тогда все жалели, ведь считали, будто я влюблена в тебя, а ты увяз по уши в этой хорошенькой кукле. - Ах, да, - куда искреннее фыркает он. - Вся эта глупая прислуга, которая не смогла связать положение твоей матери, её внезапную беременность вне брака и тот факт, что тебя оставили в доме, хотя это был моветон. - Я думаю, все прекрасно знали, от кого забеременела моя мать, просто боялись вылететь за дверь без клочка нижнего белья, если будут на эту тему болтать, - кривится она, вспоминая все те шепотки за спиной и косые взгляды. - В любом случае, речь не о слухах, а о том, что происходило тогда с тобой. Ты светился, Дэймон. Ты был так счастлив, что почти парил, когда речь заходила о ней; когда она оказывалась рядом. Я была счастлива за тебя, искренне. И так же искренне я ненавидела её. - В самом деле? - вскидывает он бровь, поднимая на неё взгляд. - Ты никогда не давала этого понять. - Кто я была такая, чтобы говорить что-то подобное, пытаться направлять тебя? - пожимает она плечами; продолжает отчасти беспомощно: - Это было о тебе и о ней; и о Стефане. И именно поэтому я ненавидела её, Дэймон. Потому что ты был влюблён, окрылён и счастлив, но я с самого начала знала, что ничем хорошим это не закончится. И дело не в том, что она не была человеком, ведь поначалу я этого даже не знала. Дело в том, что она не была леди, достойной вашего со Стефаном - твоего - внимания. - Это оценка одной девушки другой? Ни разу не слышал, чтобы подобное было без подвоха, - шутит Дэймон. - Был бы крайне удивлён, если бы ты вдруг начала нахваливать её. - О, я могу похвалить её, - пожимает она плечами. - С чего начать? С её умения манипулировать? С её наглости? С её лицемерия? С её глубокой эгоистичности и эгоцентризма? С того, как ловко она крутила всеми вокруг? Я могу сложить для неё оду, Дэймон, но это будет не о маске, которую она показывала всем вокруг, а о беспринципной стерве, которая играла вами обоими: и Стефаном, и тобой. Но даже с её маской красавицы кокетки она выбивалась из роли: была слишком вульгарной, слишком вызывающей. Леди из приличного общества так себя не вели. К тому же, она закрутила роман с вами обоими, и это было очевидно тем, у кого были глаза - мне, к примеру. Запятнанная сама, она запятнала и тебя; развратила Стефана. Боги, Дэймон, ему было семнадцать. - Ну, он не был невинным ребёнком, не так ли? - фыркает Дэймон, на что она щипает его за руку. - Был, - подчёркивает холодно, игнорируя шипящее «ауч!». - Он был невинным ребёнком, Дэймон. Любимым сыном своего отца, твоим любимым младшим братом, золотым мальчиком семьи Сальваторе. Он был капризным, избалованным, излишне наивным и порой инфантильным, но был не для неё, и мы оба это знаем. И ты, Дэймон. Ты тоже был не для неё. Ребёнок лета, ты был непокорным, порывистым, импульсивным, вздорным и отчасти эгоистичным, но ты также был заботливым, мягким, верным и умеющим любить так глубоко, что это причиняло тебе боль. - Так много тёплых слов, - он откидывается на спинку дивана, запрокидывает голову и поворачивает в её сторону, улыбаясь чуть искреннее, мягче. - Спасибо, сестрёнка. - Я не нуждаюсь в благодарности, - качает она головой, обхватывая его руку и второй ладонью, удерживая холодные пальцы в тёплом коконе. - Я хочу, чтобы ты услышал меня и подумал обо всём, что я тебе сейчас говорю. Твоя любовь была настоящей, Дэймон. И боль твоей утраты была равна этой любви. Поэтому я понимаю: и почему ты хотел расстаться с жизнью, и почему мстил после Стефану, и почему так отчаянно хотел вернуть Кэтрин, когда узнал, что она якобы заперта, но жива, и почему тебе так больно сейчас, когда ты узнал всю правду о той проклятой якобы казни. - И что тогда ты хочешь мне сказать? Что это пройдёт? Что переболит, и я смогу смириться? - спрашивает он, пристально глядя ей в глаза. - Нет, - качает она головой. - Когда мы все считали её мёртвой, я хотела только одного: чтобы ты осознал, что она никогда не была тебя достойна, и смог смириться с её потерей. Это было невозможно, я понимала это, потому что ты продолжал любить её, а влюблённые не замечают недостатков в объектах своей привязанности, но сейчас, когда раскрылась правда, я хочу, чтобы ты не мучил себя мыслям о том, что тебя было недостаточно. - Мне не свойственна жалость к себе, малышка, - усмехается он. - Не явная, нет, - не позволяет отмахнуться она. - Но ты думал об этом и не раз: что тебя недостаточно. Для отца, который всегда выбирал Стефана, а тебя только корил за несуществующие грехи. Для друзей и товарищей, которые были дороги тебе, но часто предпочитали других людей. Для тех девушек, с которыми ты порой позволял себе завести отношения, но с которыми никогда не было ничего серьёзного, потому что они не понимали, что значит быть сыном такого человека, как Джузеппе Сальваторе. И стало только хуже, когда появилась Кэтрин. Она стала для тебя всем, но ты был для неё одним из двух. Тебя не нужно было принуждать, как Стефана, но она цеплялась за него. Ты сделал бы для неё что угодно, но она продолжала смеяться над этим, не воспринимая тебя всерьёз. Тебя это ранило, тебе было больно, но ты любил её и был готов стерпеть всё. Боги, Дэймон, ты был готов поступиться мужской гордостью и принять ваши отношения на троих, лишь бы угодить ей, лишь бы не потерять её. Это было пиком проявления твоей любви, но скажи мне: она любила тебя в ответ? - Тут я должен осознать, что нет, всё это было игрой, и я просто идиот? - усмехается он, переводя взгляд на потолок, блуждая им по теням и бликам света на погашенных хрустальных светильниках. - Нет, - мягко возражает она. - Здесь ты должен осознать, что тебе не нужно так мучить себя, потому что она не заслуживает этого, не заслуживает этой любви. Подумай сам: даже если она любила тебя по-своему, какой-то извращённой эгоистичной любовью, разве она оставила бы тебя? Разве она оставила бы Стефана, которого тоже якобы любила? Будь это настоящая любовь или любовь к интересным игрушкам, неважно, если бы вы были дороги ей, если бы был дорог хоть кто-то из вас, она дала бы знать о своём чудесном спасении. Может, не сразу. Может, не через год и не через два, но дала бы. Она этого не сделала. Лицо Дэймона с каждым её словом становится всё мрачнее, но это должно быть сказано, и она говорит, пока слова не заканчиваются. Повисшая тишина всё ещё звенит, но уже не такая напряжённая, как раньше. Буря миновала, покинув чужую душу. Это не конец, далеко нет, но от всех прозвучавших слов Дэймону явно стало немного легче. Да, это были болезненные слова, ранящие и жгущие, но иногда именно это и требуется для старых гнойных ран: вскрыть, вычистить и прижечь, чтобы началось исцеление. Сто с лишним лет боли и тоски, попыток забыться и невозможности найти покой, и вот оно закончилось: раз, и нет. Только это об истории, о тайнах и правде, горькой правде, но не о душевных ранах и эмоциональной боли, от которых так просто не отделаться, не убежать. - Я всё ещё люблю её, - спустя растянувшиеся в вечности минуты едва слышно роняет Дэймон. - Нет, - качает она головой, поглаживая большим пальцем его запястье. - Ты любишь тот её масочный облик, в который влюбился однажды; тот её облик, который Стефан не раз описывал в своих дневниках. Что он там говорил о том, что внешность Елены не играет значения? Бред. Он видит в ней всё то, что когда-то полюбил в Кэтрин, как и ты: красивое лицо, тёплые карие глаза, милую улыбку, звонкий смех, ямочки на щеках, нежный румянец, длинные ресницы и умение улыбаться глазами. Кэтрин дурачилась с вами, звонко хохотала, кокетничала, одаривала вас солнечными улыбками. Всё это вы видите в Елене, потому что она будто воплощение той маски, которую Кэтрин натягивала на своё эгоистичное вампирское нутро. - И что же мне делать? - спрашивает он, вновь переводя на неё взгляд. - Моя любовь оказалась безответна. Кэтрин жива и плевать на меня хотела. Мой план оказался бессмысленным. Всё было зря. Что мне теперь делать? - Я бы предложила тебе уехать вместе со мной, но это было бы слишком хорошо для Стефана, - отвечает она; улыбается, когда Дэймон срывается в короткий смех. - Как всегда ненавидишь его? - довольно ухмыляется он, вытаскивая руку из её хватки и переплетая их пальцы в крепкий замок; ободки их колец тихо звякают друг о друга. - Слишком сильное чувство, чтобы тратиться на него, когда дело касается Стефана, - морщит она нос. - Но ты знаешь, мы никогда не ладили. Что поделать? У меня есть свой любимчик среди братьев Сальваторе, и это не он. Ты покорил моё сердце первым, так что моя верность принадлежит тебе. - Я польщён, - отвечает он. В его тоне, взгляде, улыбке - искренность. В отношении Дэймона - ценная валюта. Она принимает её: искренность за искренность, обмен.

---

Утро никогда не бывает добрым, но она готова признать, что оно терпимо, когда просыпаешься в объятьях любимого брата, чувствуя себя защищённой от всего на свете. Она знает, что могла бы иметь это постоянно, ведь они с Дэймоном хорошая команда, и он никогда бы не отказался от неё, но проблема всегда была в его чувствах и в её злости на Кэтрин, что просто не сочеталось. Постоянно ссориться на эту тему ей не хотелось, поэтому она выбрала периодически покидать Дэймона, чтобы иметь возможность отдыхать от его тоски по не заслуживающей того стерве старых времён и набираться сил и терпения для нового витка совместных путешествий. Однако терпимость не означает, что ей нравятся голоса внизу. Они звучат так, будто у кого-то утро и в самом деле доброе, и не то чтобы она желает Стефану зла, но... Что ж, их отношения и в самом деле сложные. А ещё она действительно предпочитает Дэймона, и ей не нравится тот факт, что Стефан постоянно причиняет ему боль. Многие бы, услышав её, рассмеялись бы ей в лицо, ведь это Дэймон плохой брат, преследующий младшего и отравляющий его существование. Но нет, нет. Она знает лучше. Она знает всё, всю историю целиком, изучала её с разных сторон и ракурсов и знает, что она и только она может судить. И она будет. Они на кухне и явно хорошо проводят время. Стефан готовит какой-то салат, Елена сидит за столом с кружкой кофе, и их окружает аура спокойствия и доверия. В целом неплохое дело: сделать вид, что накануне вечером ничего не произошло, ничего не было, и мир вокруг них не пошатнулся в очередной раз с диким грохотом. Это способно успокоить нервы и подарить хотя бы отчасти спокойный сон, но - им не повезло, потому что она теперь здесь, и она не позволит вытирать о чувства Дэймона ноги. - Доброе утро, Стефан. Кэтрин. Ты прекрасно выглядишь. Современная мода тебе к лицу. Они замирают. Стефан поворачивается так быстро, как только шею себе не сворачивает. Елена смотрит на неё широко распахнутыми глазами, и от неё веет раздражением - из-за сравнения, несомненно - которое тут же сменяется нахлынувшими многочисленными сомнениями и конфликтами выбора. А она не такая уж и дура, видимо. Стефан наверняка пытался промыть ей мозги на тему «я вижу тебя, не Кэтрин», но это собачий бред, и Елена явно нутром это чувствует. Будет только хуже, если напоминать ей об этой схожести почаще, и что ж, добряков среди вампиров нет. - Аврора, - роняет Стефан, невольно подбираясь; умный парень, помнит все их «встречи» до этого. - Ты здесь. - Я здесь, - кивает она, переводя взгляд на Елену. - Это происходит, знаешь ли, когда твоей родне нужна поддержка. Жаль только, что я не умею телепортироваться, а то ведь от тебя никогда не дождёшься. - Аврора, пожалуйста, ты не знаешь... - пытается он; как всегда такой уверенный в своей правде. - Я знаю всё, Стефан. Абсолютно, - обрывает она, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди; продолжая сверлить взглядом готовую начать ёрзать Елену. - Чего я не знаю, так это какого чёрта здесь делает копия Кэтрин. Не в целом, конечно - ещё бы ты смог удержаться - но именно сегодня, когда у твоего брата оказалось разбито сердце, и он как никогда нуждается в поддержке, а не в очередном напоминании о том, что и кого он потерял. - Она не Кэтрин, Аврора. Она совсем другая, - раздражённо бросает Стефан, неуловимо оказываясь рядом с Еленой и опуская в знак поддержки ладонь на её плечо. - Другая? - вскидывает она брови. - А я уверена, что такая же. Как ты там писал тем летом в своём дневнике? «... и это было удивительно. Она удивительна. Самая красивая девушка из всех, она кажется мне такой воздушной и мягкой. Её глаза напоминают светящийся на солнце янтарь. Её улыбка согревает мне сердце. Когда она рядом, мне кажется, что остальной мир исчезает. Она понимает меня так, как не понимает никто, даже Дэймон. Рядом с ней я чувствую, что абсолютно свободен, от всего: от бремени наследника, от...». - Хватит, - грубо обрывает её Стефан, выглядя так, будто готов вцепиться ей в горло; мило. - Нет, - в тон отвечает она, выпрямляясь и делая шаг вперёд. - Дэймону пришлось выслушать всё, что я об этом думаю. И ты тоже выслушаешь, Стефан. Даже если мне придётся схватить Елену за глотку и держать на грани смерти, чтобы ты не сдвинулся с места. Елена предсказуемо бледнеет. Секунду назад она выглядела переполненной болью - потому что Кэтрин, Кэтрин, Кэтрин, это всегда о Кэтрин - и готовой сбежать из этого дома, а теперь замерла на своём месте мышью и почти не дышит, разрываемая желанием сбросить руку Стефана со своего плеча и желанием чувствовать себя защищённой от Авроры. Какая глупость. Она и не представляет, насколько Стефан слаб в сравнении с теми, кто пьёт человеческую кровь; насколько он слаб, потому что она сама и является его слабым местом, рычагом давления на него. - Она не другая, - подчёркивает Аврора, кивая в сторону Елены. - Она такая же. Она - олицетворение всего того, что ты полюбил в Кэтрин. Улыбчивая, добрая, смешливая, открытая, мягкосердечная, понимающая, готовая слушать. Уязвимая и ищущая покоя в твоём присутствии, но не обделённая характером и решимостью, силой духа. Единственное их отличие в том, что Кэтрин была вампиром и была эгоистичной жадной стервой. В Елене всего этого нет, потому что она - человек. Потому что она - молоденькая девчонка, ещё не познавшая жизнь. Кстати, об этом: каково это - встречаться с младенцем? Или вы оба делаете вид, что ваша разница в возрасте и жизненном опыте не имеет значения? Смешно. - Ты лезешь не в своё дело, - огрызается Стефан, явно волнуясь о том, как именно будет замаливать всё это перед своей драгоценной. - А-а-а, - театрально покачивает Аврора пальцем. - Не повышай на меня голос, Стефан. Во-первых, я старше, мне девятнадцать, - насмешка. - Во-вторых, я не буду терпеть твоё дерьмо, как Дэймон. Мы же не хотим, чтобы я начала злиться по-настоящему, и с Еленой что-то произошло? - Конечно, - криво улыбается он. - К этому всегда всё и сводится. Ты всегда на стороне Дэймона. Ты всегда защищаешь его, хотя он - тот, кто всё рушит и превращает мою жизнь в ад! - Заслуженно, - припечатывает она; переводит взгляд на Елену и улыбается, заметив в её взгляде неверие и сомнение в её здравом уме. - Что такое, девочка? Не веришь мне? Конечно, нет. Ведь Стефан весь такой мягкий, обходительный, вежливый и всё в этом духе, а Дэймон появился, и кровь полилась рекой. Но почему Дэймон вообще появился? Почему он преследует Стефана? Почему он якобы так ненавидит его? - Якобы? Якобы?! Он ненавидит меня! - восклицает Стефан, невольно сжимая пальцы на плече Елены, и ещё чуть-чуть, и она начнёт шипеть от боли. - Как только он появляется рядом, все дорогие мне люди погибают, возникает хаос из проблем, и мне приходится бежать, потому что я теряю из-за него всякий покой! - А теперь я расскажу тебе, как я это вижу, - тихо, опасно припечатывает она, из-за чего он мгновенно подбирается, готовый хватать Елену в охапку и бежать; не то чтобы у него получится, она быстрее. - Два брата встречают одну и ту же девушку, и она заводит роман с обоими. Она крутит ими и вертит, как хочет, но тогда как один брат влюбляется в неё по-настоящему, принимает её по-настоящему и готов остаться с ней на целую вечность, второй недоволен её разделённой любовью, ревнует к старшему брату и опасается её истиной сущности. Этот папенькин золотой сынок оказывается настолько глуп, что даёт понять своему напуганному «демонами» фанатичному отцу о своих сомнениях, тем самым давая знать о своей возможной лояльности к «силам тьмы», и вот как возлюбленная двух братьев оказывается схвачена. Кэтрин схватили из-за тебя, Стефан. Её убили, как все мы тогда думали, из-за тебя. Но что же было дальше? Ведь история на этом не заканчивается. - Аврора, я прошу тебя... И он просит, действительно просит. Потому что Елена здесь и всё это слышит. Потому что он ещё не выбрал соус, под которым подаст ей эту правду. Потому что он ещё не определился, какую именно правду расскажет ей и в каком свете выставит себя. Вот только ему не повезло, потому что, в отличие от всех остальных, Аврора всегда выбирала Дэймона и только его: старшего хозяйского сына, который был добр к ней в детстве, и, как оказалось позднее, старшего брата по отцу, который никогда не отворачивался от неё, стоило только им узнать об их родстве. Ему всегда было до неё дело, тогда как Стефану нет. За всё, что Дэймон сделал для неё, она не может ответить меньшим. - Дэймон не хотел жить, - продолжает она, переводя взгляд на застывшую Елену. - Кэтрин была мертва. Его любовь, его мир, его всё - было сожжено, уничтожено, развеяно пеплом. Они пытались спасти её, были застрелены собственным отцом и выжили только потому, что были полны крови Кэтрин, которая собиралась обратить их обоих. Но для обращения им нужна была кровь, и Дэймон не собирался пить её, он собирался умереть, чтобы избавиться от терзающей его боли. Что сделал Стефан? Этот наивный идиот потащился к их отцу, случайно убил его и напился его крови. А после он притащил девушку к Дэймону и заставил его действовать на инстинктах и выпить её крови, потому что оказался слишком труслив, чтобы тащить долю бессмертия в одиночку. - Да, я бы не справился. Это ты хотела услышать? - спрашивает он, вздёргивая подбородок. - Да, всё так. Я заставил Дэймона, потому что мне нужен был мой старший брат рядом. - Правда? - снисходительно улыбается она; улыбка не касается её глаз. - Тебе нужен был старший брат рядом? Или тебе нужен был кто угодно рядом, а Дэймон просто подвернулся? Он хотел умереть и собирался умереть, и так он обрёл бы покой. Но ты обрёк его на страдания, Стефан. Ты отнял у него выбор, спровоцировал его, обратил его, и что было после? Ты отказался от него. Ты ушёл в загул, зарабатывая себе всё новые и новые кровавые прозвища, тогда как Дэймон остался один. Все эти десятилетия он был один, потому что ты, подобно Кэтрин, поиграл с ним и бросил. Да, он отравлял твою жизнь. Да, он мстил тебе. А кто бы на его месте нет? Ты отпустил память о Кэтрин и продолжил жить дальше, сумев успокоить себя тем фактом, что она была двуличной дрянью, и ты полюбил фальшивку, маску, то, что никогда не существовало. Но Дэймон полюбил не просто маску. Он сумел полюбить и её сущность, и готов был принять её, и потерял её. А потом появилась Елена. Снова прислонившись плечом к дверному косяку, она какое-то время рассматривает симпатичное розовощёкое лицо Елены, а после качает головой и снова переводит взгляд на Стефана, тяжёлый и цепкий. - Дело не во внешности? Чушь собачья. Даже с твоей любовью к образам загадочных непонятых обществом романтиков это слишком. Что ты наговорил этой потерявшей родителей девочке, запутавшейся в себе? Красивых слов о родственных душах и всего в этом духе? Почему ты выбрал её, Стефан, если дело вовсе не во внешности и её сходстве с масками Кэтрин? Разве вокруг недостаточно таких дурочек? Та девчонка Вики, которую обратил Дэймон, а ты убил: проблемы с родителями, наркотиками, перспективами на жизнь, нет? Подружки Елены? Напуганная наследием своей крови Бонни, которой помог бы чуткий, понимающий, слушающий её парень рядом. А эта наивная дурочка Кэролайн? Она просто хочет любить и быть любимой, просто хочет быть услышанной, потому и болтает так много - что угодно, лишь бы хоть кто-то обратил на неё внимание. Ты мог бы быть с ней, Стефан. Ты мог бы читать ей стихи, говорить, что она не такая, как все, и поддерживать её во всём. Ты мог бы помочь ей раскрыться, стать уверенной и самодостаточной. Пальцы Стефана всё-таки сжимаются слишком сильно. Елена издаёт звук боли, и Стефан тут же отдёргивает руку, сжимая вместо этого спинку стула, да так, что трещины по дереву идут. Только он не извиняется, тогда как Елена не требует извинений. Они оба сверлят её взглядами, только там, где Стефан смотрит с мешаниной из чувств, среди которых преобладает желание выбросить её в окно, Елена смотрит с болью, и в глубине её глаз Аврора видит обрушение многочисленных воздушных замков. - Но ты выбрал Елену, - подчёркивает она. - Потому что у неё лицо Кэтрин. Потому что она - ожившая маска Кэтрин, той Кэтрин, которую ты хотел для себя, которой не боялся, которую не нужно было ревновать к Дэймону, потому что она была твоей и только твоей. Вот только я всё не могу понять, о чём ты думал. Она - человек, а ты - вампир, застрявший в теле подростка. У вас не будет счастливого конца, и вместе до этого конца вы тоже не будете. Она будет взрослеть и стареть, а ты нет. Ей будет двадцать, двадцать пять, тридцать, сорок и так до гробовой доски, тогда как тебе всегда будет семнадцать. Или ты хочешь сказать, что ваша любовь преодолеет всё, и ты уговоришь её обратиться? Нет. Нет, ты не сделаешь этого. Почему? Потому что тебе нравится страдать по недостижимым идеалам, а у неё сил не хватит потерять всех, кто ей дорог. Да, это так. В этом минусы людей, даже тех, кто заверяет в вечной любви: они слишком привязчивы и слишком хрупкие, так легко ломаются ментально. Её семья, её друзья, её знакомые - они все состарятся и умрут, а она будет жить и нести в себе эту боль. Она не справится с этой болью, не сможет. У Авроры глаз намётан на таких людей, и что будет, если ставшей вампиром Елене придётся отключить чувства, чтобы суметь пережить их? О, Аврора уверена, что ничего хорошего из этого не выйдет. Она не знает наверняка, но у неё острое чутьё и оно говорит ей об этом. И это также одна из причин, по которым Стефан не станет обращать Елену: потому что тогда она и в самом деле превратится в Кэтрин, приобретя все те мерзкие черты характера, свойственные вампирской сущности. Но это была бы идеальная Елена для Дэймона, не для Стефана. Конечно, если бы это был подростковый роман о сложностях любви, а не реальная жизнь, существовало бы волшебное лекарство от вампиризма, и Стефан мог бы стать человеком для Елены. Вот только и в таких вещах всегда есть свои загвоздки. Не может быть всё так просто. Наверняка нужна была бы жертва, испытание, дань кровью и смертью, болью и всё в этом духе. А если бы доза волшебной мути была только одна? Стефан принял бы её, чтобы прожить свою жизнь с Еленой человеком? Чёрта с два, Аврора не допустила бы этого. Почему? Потому что Дэймон. С какой стати Стефан должен был бы обрести своё «долго и счастливо», когда Дэймон остался бы вампиром и продолжил бы мучиться от своей застарелой боли и чувств? Дэймон тот, кто никогда не хотел становиться вампиром без Кэтрин, кто был готов и собирался умереть за свою любовь, тогда как Стефан так легко отбросил всё это в сторону, и если кому и должен был быть предоставлен волшебный выход из этого порочного круга ада, так это ему. И обо всём этом Аврора говорит, глядя то Стефану, то Елене в глаза, следя за тем, чтобы они услышали её и поняли, что именно она говорит, имеет в виду. Потому что это важно. Потому что это должно было быть сказано и услышано давным-давно. Потому что если она упустит эту возможность, подловить Стефана так же у неё может и не получиться. Ну и, потому что ей нравится видеть, как Стефан страдает. Елена её едва ли волнует, но Стефан? Она желала расплаты так долго, и стало только хуже за последние дни, что она тайком наблюдала за братьями Сальваторе, ведь она видела и слышала всё, что Стефан делал и говорил касательно Дэймона, и порой ей силком приходилось сдерживать себя. - Кстати, о понимании, - роняет она в какой-то момент. - Понимании? - напряжённо спрашивает Стефан, выглядя готовой отскочить пружиной. - Да, понимании, - кивает она, склоняя голову к плечу и изучая его, как пришпиленное иглой крылатое насекомое. - До того, как открылась правда, ты сказал Дэймону, что понимаешь его чувства; понимаешь, что он злится по большей части лишь из-за того, что один из вас может быть с любимым человеком, а Кэтрин вне досягаемости, если только он не найдёт другого способа открыть гробницу. Знаешь, мне понравилось, как ты это сказал. Очень по-вампирски. - По-вампирски? - едва слышно спрашивает Елена. О, осмелела, девочка. А может, настолько переполнена болью, что хочет узнать всё до конца, чтобы было о чём после рыдать в подушку и писать в дневник. Отлично. По крайней мере, это избавит её от всех иллюзий и этих идиотских розовых очков. - Да, - кивает Аврора; прислушавшись, мимолётно поджимает губы и направляется к кофейнику, игнорируя мгновенно обострившееся со стороны Стефана напряжение. - Вампиры по своей природы эгоистичны, злопамятны, беспринципны, лицемерны и двуличны. Все они жадные ревнивые собственники до того, что считают своим, а ещё мелочны и умеют бить по самым больным местам. Но вот в чём проблема между братьями Сальваторе. Дэймон стал вампиром и ненавидит Стефана, но он также всё ещё любит его; любит тот его образ из детства, того младшего брата, которым дорожил больше всего на свете. Поэтому Стефан всё ещё жив: потому что Дэймон не может убить в себе любовь к брату, эту нежную привязанность к нему. Вот только Стефан не такой. Ему так нравится разыгрывать мученика при ужасном старшем брате и манипулировавшей им злобной вампирской любовнице, что он не чурается ничего, в том числе причинения Дэймону настоящей боли. - Я не понимаю... - всё так же тихо, растерянно роняет Елена, весь красивый образ Стефана для которой явно покрылся трещинами и разлетелся вдребезги. - Я тоже, - честно отвечает Аврора, звеня кружками и доставая кофейные зёрна. - Может, Стефан поделится с классом? Расскажи мне, о чём ты думал, когда говорил ему эти слова? Когда ты, никогда не любивший Кэтрин по-настоящему и не страдающий по ней, обзавёлся копией в её лице и начал втирать это Дэймону в лицо? Когда ты давил на то, как счастлив с Еленой, в то время как Кэтрин продолжает оставаться вне досягаемости Дэймона? Или, ещё лучше, расскажи мне, о чём ты думал, когда отравил его вербеной и хотел запереть в фамильном склепе на десятилетия? Мне очень интересно узнать, с чего ты однажды уверовал, что имеешь право распоряжаться жизнью Дэймона, и почему продолжаешь верить в это до сих пор. - Ты не знаешь, что он сделал, - цедит сквозь зубы Стефан. Какое это удовольствие - в мгновение ока оказаться позади него, выкрутить его руки за спину и приложить лицом об стол; какое удовольствие услышать хруст костей, хлюпанье крови и вскрик вскочившей со своего места Елены, отшатнувшейся в сторону и явно разрывающейся между желанием бежать и желанием броситься ему на помощь. Впившись в неё взглядом почерневших глаз, заморозив тем самым на месте, Аврора наклоняется и шепчет Стефану на ухо: - В этом твоя проблема. Это ты не знаешь, что он сделал: делал и будет делать дальше. Я знаю обо всём и принимаю его со всем его багажом. Я люблю его так, как могла бы полюбить тебя, если бы ты хоть на мгновение избавился от своей заносчивости, эгоизма и синдрома жалостливого страдальца. Вдавив его в столешницу в последний раз, она рывком отпускает его и мгновение спустя уже вновь спокойно стоит у плиты, занимаясь подготовкой зёрен. - Я сказала вчера Дэймону, что у Кэтрин было много хороших вампирских качеств, которым я могла бы сложить оду, - продолжает, будто никакой вспышки насилия не было. - Это касается и тебя. Ты настоящий вампир по своей сути, Стефан: наглый, жадный, эгоистичный, ревнивый и не чурающийся никаких методов. Ты абстрагировался от своей вины, переведя стрелку её компаса на Дэймона, будто это он начал всё это, не ты. Ты абстрагировался от причин, по которым он делает то, что делает, от его чувств, от его боли и от своего понимания, потому что так тебе легче живётся - делая вид, что чудовище, в которое превратился Дэймон, дело не твоих рук, а чьих угодно ещё, той же не оправдавшей твоих ложных надежд Кэтрин, к примеру. И когда он появился и стал угрозой для твоих отношений с Еленой, ты поступил как настоящий вампир: решил устранить угрозу. Но убить его у тебя кишка тонка, хотя я читала твои последние записи о том, что ты не веришь, что в нём остался хоть какой-то проблеск человечности. И вместо этого ты решил обречь его на новые страдания, куда более физические и глубокие в своей сути. Засыпав зёрна в кофемолку, она начинает перемалывать их, а после шумно выдыхает и останавливается; оборачивается. Стефан стоит в стороне, вытирая лицо полотенцем и хмуро глядя в сторону. Взгляд Елены мечется крошечной растрёпанной птичкой: туда, сюда, туда, сюда, на неё, на Стефана, и снова на неё. На дне её расширенных от полумрака зрачков ужас. Такая человечная, она наверняка представляет на месте Дэймона своего брата, и это просто не укладывается у неё в голове - как можно поступить с кем-то вот так. Это хорошо. Это только подчеркнёт всё то, что Аврора собирается сказать, придаст новые оттенки смыслу. - Для вампира нет хуже лишиться своей свободы, крови и автономии, - продолжает она негромко, вкрадчиво, следя краем глаза за Еленой, но глядя только на напрягшего плечи Стефана. - Нет хуже голода, нахождения во тьме вне времени и потерянности в собственном разуме. И ты собирался обречь его на это, Стефан. Ты собирался обречь на это Дэймона, собственного старшего брата, чья вина лишь в том, что больше ста лет назад он полюбил ту же девушку, что и ты, но оказался в разы сильнее тебя. Это ты всё испортил. Это из-за тебя произошло всё то, что произошло. Это ты виноват в том, кем он стал и каким он стал. Но по какой-то непонятной мне причине ты решил, что можешь судить его, что можешь выступать его палачом. - Я просто хотел оставить прошлое в прошлом, - выдержав тяжёлую паузу, поднимает на неё взгляд Стефан. В его тоне тень отчаяния. Он говорит искренне. Жаль, что её сердце для него давно камень. - Я просто хотел забыть всё и начать заново, с чистого листа. Разве я о многом прошу? - Нет, - признаёт она. - Но проблема в том, что для того, чтобы начать новую жизнь, тебе нужно объясниться с Дэймоном и закрыть все старые долги. Неважно, каким образом, но ты должен это сделать, если хочешь обрести свой покой. И ведь это было так просто, всё это время. Всё, что тебе нужно было сделать, это поговорить с ним, выслушать его и услышать его. Но ты этого не сделал. Так может это тебя нужно осушить и запереть в склепе? На сколько ты хотел запереть его? На полвека? Этого времени хватит тебе, чтобы признать свою истинную сущность и осознать собственные ошибки? Я могла бы сделать это для тебя, Стефан. В чужом глазу соринку видим, в своём бревна не замечаем. Я ведь твоя сестра, пусть и только по отцу. Я всегда готова протянуть тебе руку помощи. А Елена ничего, подождёт. Вы ведь с ней никуда не торопитесь, верно? Всего полвека, и вся жизнь впереди. Ах, упс, я забыла. Не для неё. Есть что-то катарсистическое в той тишине, что повисает после того, как она заканчивает говорить. Ну, по крайней мере, для неё. Это удивительное ощущение: чувствовать, как тяготивший тебя долгое время эмоциональный груз исчезает без следа. Не то чтобы она молчала все эти годы, не то чтобы никогда не разговаривала со Стефаном, не пыталась обратить его внимание на действительность происходящего между ним и Дэймоном, однако никогда до этого ей не удавалось завладеть его вниманием целиком и заставить выслушать всё, что накипело у неё на душе. И вот, наконец-то, она это сделала: и с Дэймоном, и со Стэфаном, и это ощущается просто потрясающе, хотя и имеет привкус горечи, ведь даже если её наконец-то выслушали и услышали, это не решит всех проблем одним махом. - А теперь я бы хотела, чтобы вы ушли, - говорит она, возвращаясь к кофе: высыпая его в турку и зажигая огонь в плите. - У Дэймона был дерьмовый вечер и ночь, и я сомневаюсь, что утро будет лучше. Последнее, что ему нужно, это упивающийся собственными отношениями и издевающийся над его чувствами брат и его последняя пассия, лицо которой по невероятному стечению обстоятельств копия лица возлюбленной, разбившей ему сердце. - Мы ждали здесь, чтобы поддержать его, - тихо говорит Елена, обхватив себя руками и оставив попытки найти взглядом глаза отвернувшегося в другую сторону Стефана. Удивительно, но она звучит искренне. Хотя нет, не удивительно, ведь она - человек, ей всего ничего, что по вампирским меркам, что по человеческим, и, как всякий подросток, она склонна погружаться в драму с головой. Проблема в том, что для поддержки нужно понимание и желание, но она не понимает и никогда не поймёт, потому что слишком юна и по-человечески глупа, чтобы охватить силу любви Дэймона, что хранилась в его сердце больше столетия, а у Стефана едва ли есть подлинное желание быть поддержкой Дэймона в настоящем. Будь так, он не оставил бы его этой ночью в одиночестве, потратив на молчаливое присутствие не больше часа и сбежав к Елене сразу же, как только Дэймон приказал оставить его одного. Он не хотел быть один, и они оба это знали, Стефан знал это, но сделал вид, что покорно выполняет волю брата, хотя думал в тот момент лишь о себе и преследовал собственные эгоистичные желания, заключающиеся в простых двух вещах: задвинуть Дэймона в сторону и оказаться рядом с Кэтрин Еленой. Очевидно, некоторые вещи не меняются даже спустя столетия. - Мило, - отвечает Аврора, одаривая её приятной, но абсолютно пустой улыбкой. - Но я здесь, так что в вашем присутствии нет необходимости. И, Стефан, я бы попросила тебя не приводить больше Елену сюда. Для ваших свиданий есть куча других мест, и я была бы благодарна, если бы ты уважил просьбу своей дорогой старшей сестры. - Я не могу привести сюда свою девушку только потому, что это ранит чувства Дэймона? - хмуро смотрит он на неё, сверкая вызовом в глазах. Вампир. До мозга костей. Даже Елена понимает, что отлично видно по её глазам и мимолётной гримасе в ответ на слова Стефана, по поджатым губам и впившимся в предплечья пальцам; по тому, как она обняла Дэймона тогда, в лесу, и прошептала о том, что ей жаль, потому что ей действительно было жаль его, его разбитое сердце и его чувства, которые он так долго лелеял и берёг. Это и в самом деле мило, если смотреть на картину целиком. Хорошо, что она понимает, потому что раз понимает, не придёт больше в этот дом без крайней нужды, не потревожит чужие раны. Стефан, однако... - Ты только что говорил о желании обрести покой, - всё с той же пустой улыбкой напоминает она; взгляд её заостряется, приобретая грани грозящей от подобравшейся змеи перед укусом опасности. - Разве это не было бы предложением мира с твоей стороны и доказательством того, что ты сочувствуешь горю и утрате своего брата и искренне беспокоишься о нём? Разве это не могло бы послужить хорошим началом для восстановления ваших отношений? Проявить немного чуткости к тому, кто только что узнал, что любовь его жизни жива, но отшвырнула его в грязь, как ненужную вещь, позабыв напрочь о его существовании? Он проявляет разумность, когда нехотя кивает и первым направляется к выходу, пробормотав неловкое «пойдём, Елена». Она идёт не сразу. Есть эта крошечная заминка, как будто она хочет остаться, что-то спросить, что-то уточнить, поковыряться во всей этой болезненной ране братьев Сальваторе посильнее, чтобы удовлетворить своё глубинное болезненное любопытство, но - разум перевешивает чувства, и мгновение спустя она уже выходит вслед за Стефаном из дома. Хотя, возможно, к этому могли иметь отношения вновь почерневшие глаза Аврора и проступившие в её улыбке клыки, но кого волнуют детали. - Ну, это было душещипательно и всё в этом духе, - раздаётся с верхнего этажа, как только слышится шуршание шин машины Елены по гравию, сообщающее о том, что они со Стефаном уехали. - Тебе стоило пойти учиться на психолога или кто там копается в мозгах всех вокруг в это время? Хотя тебе стоит помнить, что старые методы лечения вроде погружения в воду до удушения и электрический ток давно запрещены, так что твоё желание запереть Стефана в склепе вряд ли принесло бы пользу. - Зато принесло бы мне удовольствие, - фыркает она, дождавшись закипания кофе и быстро разливая его по двум белым чашкам. - Согласись, ты бы тоже не отказался полюбоваться на его иссохший труп. - Такая злая, - насмешничает он, показавшись на лестнице и неторопливо спускаясь вниз. - Выглядишь как дерьмо, - замечает она, хотя горячий душ определённо сотворил свои чудеса. - И ты прекрасна этим утром, - салютует он двумя пальцами, хватая одну из кружек и глубоко вдыхая терпкий кофейный аромат. - М-м-м, а почему не в постель? Так не хотела упускать возможность излить на спящую, если вообще существующую совесть Стефана всё, что украла из памяти моей крови? Знаешь, это отдаёт инцестом. Пить кровь своего родного брата... - По отцу, - напоминает она, потому что это их любимая старая шутка, ещё с тех времён, когда они путешествовали вместе, разыгрывая драмы с влюблёнными беглецами и разнося чужую благочестивую мораль в пух и прах. - К тому же, вытащить из тебя что-то подлинное не смогли бы даже палачи инквизиции. Ты умеешь прятать свои истинные мысли и чувства так хорошо, как никто другой. Если бы я не украла твоей крови, пока ты спал, не узнала бы и половину того, что упустила в вашем со Стефаном общении, а для «душещипательности», как ты это называешь, нужно иметь все карты на руках. - Оправдания, оправдания, - зазывно мурлычет он, сверкая на неё лукавыми глазами из-под взъерошенной чуть влажной после душа чёлки; а после мгновенно переключается на беззаботную легкомысленность и запрыгивает на край кухонной стойки, делая ещё один глоток кофе. - Ну, что скажешь о Елене? Она милашка, правда? Хотела поддержать меня и всё такое. Что за добрая душа. - Я не могу сказать, что она мне нравится; или не нравится. На самом деле, я просто вижу в ней очередную проблему для вас со Стефаном, - помолчав, честно отвечает она, забирая свою кружку и усаживаясь рядом с ним; покачивая ногами и блуждая рассеянным взглядом по парящей в лучах солнца золотящейся пыли. - Я наблюдала за ней, достаточно для того, чтобы сделать определённые выводы. То, как она общается со Стефаном, как ведёт себя с тобой, как смотрит на вас, как чувствует себя рядом с вами, как относится к вам. И то, что я увидела в её снах через память твоей крови; то, что ты вытащил магией наружу из её подсознания... Это тревожит меня, Дэймон. - В одном Стефан прав: история не обязательно должна повториться, - хмыкает Дэймон, находя её руку и переплетая их пальцы. - Не переживай за меня, Аврора. Я справлюсь. - Да? - спрашивает она, поворачиваясь к нему. - Дэймон, это не шутки. У неё не просто лицо Кэтрин, она сама - Кэтрин. Та Кэтрин в которую вы со Стефаном когда-то влюбились в первую очередь, даже если это была лишь маска. И тем хуже, потому что она не такая, как Кэтрин, по своей сути. Она ощущается, как та, что способна залечить раны Стефана и способна залечить твои раны, Дэймон. Но она всё ещё одна, а вас со Стефаном двое. Они встретились, и она полюбила его, но что таится в её подсознании? Что поселилось там, когда она увидела тебя? - И что же? - самодовольно усмехается он; вот только его пальцы снова начинают едва уловимо подрагивать в её хватке, и это говорит лучше любых слов. - Красивый, раскованный, дерзкий старший брат, - перечисляет она, блуждая взглядом по его лицу; отслеживая сменяющиеся эмоции и прекрасно видя, как он пытается подавить их. - «Плохой мальчик», плюющий на запреты и увозящий её к чёрту на рога, чтобы пить, кутить и веселиться лишь для того, чтобы она почувствовала себя лучше. А потом всё стало ещё круче, ведь этот «плохой мальчик» оказался тем, кто способен любить так сильно, что эта любовь почти способна изменить мир. Отставив кружку, она протягивает освободившуюся руку к его лицу, опускает ладонь на щёку и мягко сжимает, заставляя его прислушаться к ней. - Ты совершал ужасные поступки в погоне за освобождением Кэтрин из гробницы. Ты лгал, манипулировал, использовал принуждение, мучил её подруг, использовал и её саму, но во имя чего? Во имя вековой любви, во имя верности и преданности, во имя страсти. Девушки не остаются равнодушными к такому, Дэймон. Как скоро она начнёт сравнивать тебя и Стефана? Как скоро начнёт замечать его многочисленные недостатки и твои многочисленные плюсы? Как скоро она влюбится в тебя, сохраняя при этом привязанность к нему? Как скоро она начнёт метаться между вами, желая, чтобы вы слились в одного идеального человека, стыдясь этого желания, мучаясь совестью и мучая вас обоих? Как скоро она превратится в Кэтрин Пирс, и история повторится? - Я уже не тот наивный идиот, что был раньше, - спустя несколько бесконечно долгих минут тишины, что они смотрели друг другу в глаза, отвечает Дэймон, едва ощутимо наклоняя голову к её ладони. - Тебе и в самом деле не нужно так переживать из-за всего этого. - Ты никогда не был наивным идиотом, - качает она головой. - Ты любил, Дэймон. И нет никакой гарантии, что ты не поддашься Елене, когда она будет рядом, с лицом Кэтрин, влюблёнными глазами и всем тем утешением, которого ты так жаждешь. Влюбиться в неё для тебя будет так просто. Но что дальше? Что даст тебе эта любовь? Ты слышал всё, что я сказала Стефану: она - человек. Вас не ждёт счастливый конец. Она вырастет, состарится и умрёт, а ты вновь останешься в одиночестве. И одиночество это будет только хуже от того, что Стефан будет рядом: не выбранный ею Стефан, оставшийся в стороне Стефан, полный горечи Стефан, который в глубине души всегда будет считать, что если бы только ты не появился в Мистик Фоллс, он и Елена могли бы быть вместе и счастливы. - Ты хочешь, чтобы я уехал с тобой? - спрашивает он, отводя взгляд, постукивая ногтями по керамике кружки; почти нервно делает большой глоток, проглатывая концентрированную горечь залпом, и отставляет опустевшую кружку в сторону. - Чтобы просто забыл обо всём, что здесь произошло, и что Мистик Фоллс вообще существует? - Это было бы идеально. Но лишь для меня, - качает она головой с печальной улыбкой. - Я бы сделала всё, чтобы ты был счастлив, Дэймон, но это вне моих возможностей и сил. Определить своё будущее можешь только ты сам. Хочешь ли ты остаться и посмотреть, что из этого выйдет? Хочешь ли ты уехать? Какое бы решение ты ни принял, я поддержку тебя и последую за тобой. - Что, даже останешься здесь и тоже будешь ходить на учёбу? - криво улыбается он, пихая её плечом в плечо. - Боги, нет, - фыркает она, пихаясь в ответ. - Я не Стефан, у меня нет синдрома мученика. Искренние смешки наполняют кухню, после чего затихают, но напряжение не возвращается. Дэймон теряется в своих мыслях. Она же опускает голову на его плечо, цепляя пальцами свою кружку и неторопливо допивая кофе. Утро и в самом деле выдалось недобрым в общем понимании этого слова, но сидеть вот так вместе в тишине, чувствуя тепло и поддержку друг друга, хорошо. Она совсем не жалеет, что мчалась изо всех сил, побросав все свои дела, но жалеет о причинах этой встречи. Как было бы хорошо, если бы они с Дэймоном решили просто так встретиться и повеселиться; если бы дело не было как обычно в проклятой всеми чертями ада Кэтрин Пирс и несчастном обманутом сердце Дэймона. - Думаю, что хочу задержаться ненадолго, - в конце концов, говорит он. - Здесь много интересных людей и много тайн. Ну, и Стефана нужно держать в тонусе, ты так не думаешь? Она знала, что он ответит именно так; по многим причинам, одной из которых является тот факт, что любовь даже среди людей способна очень быстро обратиться ненавистью. Как скоро Дэймон возненавидит Кэтрин? Как скоро в его душе поселится желание отомстить за то, каким дураком она выставила его? Как скоро взыграет его задетая гордость? Чутьё подсказывает ей, что этим всё не закончится, и дело не только во всплывшей правде. Это коснётся не только Дэймона, но и Стефана, Елену и многих других людей. В её роду не было ведьм, однако она чувствует это и помнит о том, что никогда в жизни предчувствия её ещё не подводили. Что означает... - Что ж, тогда и мне придётся задержаться, - пожимает она плечами. - В то время как ты - лето, а Стефан - осень, я - весна. Новое начало и всё такое. Надеюсь, в этом городке есть чем развлечься? - Я покажу тебе парочку хороших клубов, - усмехается он, обнимая её за плечи и целуя в макушку. - Обещаю, Аврора, ты не соскучишься.

***

- Я и в самом деле не соскучилась, - замечает она десятилетия спустя, наблюдая за тем, как Стефан и Дэймон крепко обнимаются на пороге дома. - Это была та ещё сумасшедшая поездочка, тебе так не кажется? И говорю сразу, когда я бросилась на тот кол, умерев за тебя, Стефан тебе почти не сочувствовал, потому что посчитал это расплатой судьбы с тобой за смерть Лекси. Я наблюдала за вами обоими отсюда, неустанно, так что точно знаю. - Аврора, - с укором тянет Стефан, бросая на неё усталый взгляд. - Что? - невинно спрашивает она; а после с разбега запрыгивает на замершего при виде неё Дэймона и крепко его обнимает. - Эй, Дэймон. Наконец-то и ты вернулся домой. - Аврора, - роняет он почти растерянно, прежде чем сжать её с такой силой, что рёбра трещат. - Аврора, ты тоже здесь. Аврора. - Ну-ну, - мягко похлопывает она его по спине. - Я здесь. Стефан. Теперь и ты тоже. Готовься к тому, что он будет плакаться тебе в плечо о том, какой я была ужасной с ним и как мучила его, и как промывала ему мозги, выедая их же при этом десертной ложкой. - Как это возможно? Где мы вообще? - спрашивает Дэймон, когда она выпускает его из своей хватки и спрыгивает на пол, продолжая при этом крепко держать за руку. - Рай? Чистилище? Кто знает, - пожимает она плечами. - Точно не ад. Я умерла и очнулась здесь. Лекси была здесь. Многие другие тоже были здесь. Стефан после смерти оказался здесь, как и ты, и Елена, и многие другие. Думаю, это место хранит много тайн, но у меня не было времени исследовать, потому что я была занята, заканчивая обучение Стефана по теме «как быть хорошим братом»: прыжки за кого-то в адское пламя не смывают всех грехов, знаешь ли. Стефан издаёт ещё один раздражённый стон, хотя и смотрит на неё с теплотой и мягкостью, которых раньше не было; которые только-только начали зарождаться в нём незадолго до того, как ей пришлось пожертвовать собой ради спасения Дэймона; который прыгнул на защиту Стефана, который кинулся защищать Елену от... Это были охотники на вампиров? На ведьм? На первородных? Она уже и не помнит, потому что ну, что ж, их всех было чертовски много, постоянно сменяющих друг друга, так что, как она и сказала, та ещё поездочка. - Я скучал по тебе, - улыбается Дэймон, притягивая её к себе под бок и крепко обнимая за плечи. Да, он действительно скучал, каждый день, не переставая. И Стефан тоже по ней скучал. И она скучала по ним обоим. А после, когда Стефан погиб, спасая Дэймона, тот скучал уже по ним обоим, пока они двое делили между собой тоску по нему. Ну, так и должно быть, правда? Ведь они трое - семья, а в семьи любят и поддерживают друг друга, берегут друг друга и скучают друг по другу во время разлуки. Но теперь всё закончено, совсем. Теперь они навсегда вместе, и ничто больше не сможет их разделить, раз уж не смогли ни жизнь, ни смерть. - Нам нужно закатить вечеринку, - говорит она. - Мы соберём всех, кого знаем, и как следует оторвёмся. - Хороший план, - одобряет Дэймон, выглядя всё ещё отчасти ошеломлённым, но явно готовым вот-вот прийти в себя. - Головная боль, - фыркает Стефан, скрещивая руки на груди; но улыбаясь. Он выглядит счастливым, наконец-то; свободным, полным облегчения и зарождающегося покоя. Дэймон выглядит так же, и это согревает её сердце. Её семья. Её драгоценные братья. Она рада, что они все наконец-то вновь объединились. Она рада, что они наконец-то вновь все вместе. Она рада, что встретит с ними обоими следующий, новый для них всех троих, рассвет.

|End|