Открыл окно и увидел рассвет

Арабский мне довелось изучать в университете, и наш препод добрые полчаса распинался про то, какой официальный литературный (и бесполезный, по сути) арабский мы учим — дескать, на нём написан Коран, и мусульманин нас, конечно, поймёт, вот только мы его очень вряд ли. Словам его можно было верить, сам он арабский учил ещё в советские шестидесятые и потом пятнадцать лет провёл на Ближнем Востоке, пять из которых — в армии. Лекции, конечно, без байек из того времени не обходились, то про террористов, то про неарабоязычных жён послов, то про пятилетних детей, которые язык схватывали лучше нас — имя «великого аль-Халиля аль-Азди, создателя методики традиционного арабского языкознания» мы знали все, в основном потому, что теории на бедные головы студентов первокурсников валилось столько, что голова болела. Было даже немного жалко спустя полгода изучения переводиться на испанский, но семитская группа языков не была мне близка, японский не хотелось выбирать принципиально, чуть было не выбрала финский — но потом папа убедил, что необходимо изучать самые распространённые языки, и, раз уж от арабского я отказалась (по его словам, зря, какой бы из меня вышел востребованный специалист), английский мы и так изучаем в обязательном порядке, то надо брать испанский. Папа был из тех, кто херни не советует, тем более, даже арабский я сперва взяла по его совету (система в университете вообще была странная, изучать испанский можно было начать лишь со второго семестра, а без второго языка обучаться было нельзя). Несмотря на то, что все знания, которыми я не пользовалась, исчезали из головы печально быстро (кроме странных фактов), некоторые основы у меня остались — тем более, занятия мне действительно нравились, несмотря на то, что этот язык был очень явно «не моё», так что помнила я намного больше, чем, например, по той же географии. С географией у меня, конечно, всегда были проблемы, но балаболить я во все времена умела просто виртуозно, как лучший шеф-повар подавая настоящую чушь под соусом серьёзности. У учительницы уже через пять минут начинали стекленеть глаза, что было достаточно для того, чтобы Высшая Сила в её лице ставила пять за мой буквально нулевой уровень знаний. В этом плане брат знал географию лучше всех в семье, но затем кто-то показал ему самолёты — и всё. Брат загорелся идеей строить эти летающие железные машины. Даже немного жаль. Такой бы геогроф мог выйти. Или кто там с географией работает. Ну, в общем, основы у меня были, и я знала, что в арабском языке было две несчастных «Дэ» — проблема была в том, что для меня не существовало различия между «Дэ-кружок с точкой и хвостиком» и «Дэ-похоже на обратную с». Из головы вылето, и даже если бы угрожали расстрелом, заветное знание так меня и не посетило бы. Что посетило, так это идея, что мне кровь из носу нужно именно написать своё имя; чтобы не просто мычать что-то невразумительное, а хоть табличкой какой-то что ли людям в лицо тыкать. Понятно, что поняли бы меня в этом случае только люди с образованием, но хоть какое-то самоутешение. Из двух «Дэ» я выбирала не долго, кружок с хвостиком казался основательнее, ещё с прошлой жизни я помнила про алиф, поскольку препод всегда был строг с этой хернёй, заветное «Р» было похоже на «Дэ» вариант второй, но с более длинным хвостом, и слава Богу за «Й» — хоть имя своё я могла написать. Это меня уже потом просветили, что имя, особенно написанное так, вообще-то мужское (что с моей ситуацией оказалось одновременно и невероятной удачей, и происками дьявола), что оно имеет значение «дикий» или «свирепый» (а вот с другой «Дэ» вышло бы «знающий», эх), и что женский вариант тоже существует, но он писался с немного ненавистной ещё с первого семестра «та-марбута» и произносился, как «Дариа-т», что было возмутительно, смешно и абсолютно неприемлемо. Впрочем, радоваться с мужским вариантом мне тоже было рано — никто, кроме меня не произносил «й» на конце моего имени, поскольку так оно означало длительность, и пришлось просто привыкнуть к тому, что теперь я Дари. Такой вариант мне даже нравился, я вообще человек непривередливый, просто имя своё люблю. Да и всяко лучше, чем, например, Дахдах. Чуваку не повезло иметь два разные «Хэ» в имени одновременно, вот это трагедия так трагедия.

***

Жизнь — это на самом деле череда шагов, ведущих ко дню, когда мои ноги больше не будут двигаться. На самом деле не моя мысль, но, как говорится, если в голове нет своих мыслей, записывай за умными — это у меня вообще всегда хорошо получалось. Записывать, в смысле. Только вот дело в том, что, чтобы вписаться, надо было слушать, и здесь прокаченный навык пропускать мимо ушей всё непонятное сыграл со мной злую шутку: изучение языка шло медленно и печально. Да и изучением это можно было назвать весьма условно, поскольку я в основном молчала и пыталась понять, что все эти странные древние люди от меня хотят. До дрожи хотелось есть. Приходилось перебиваться подачками добрых людей и воровством, и оба дела не были стабильным способом набивать несчастное брюхо. Между редкими приёмами пищи наступал момент, когда хотелось благодарить внутреннюю жадность, из-за которой я не покупала еду в университете — первые несколько часов боли были привычными, и я со смешком думала, что опять испорчу себе желудок. Ох, мама бы этому не обрадовалась. Спустя неделю бродяжничества остро осознаёшь, что обувь — на самом деле роскошь. На ум в такие моменты почти слабости всегда приходил Альтаир, потому что по воспоминаниям у того были такие сапоги, что в моём нынешнем состоянии приходилось бы бороться с искушением обокрасть этого опасного господина. Понятно же, что моих слабых навыков не хватит даже на то, чтобы незаметно к нему подойти, но фантазия хорошо утешала. Ясно, что со своей маленькой лапкой я в таких сапогах просто утону, но так хотя бы не один сучий камень не воткнётся в пятку и я буду ещё полторы недели чувствовать моральное удовлетворение от успешной кражи, так что успех со всех сторон. Вообще, мне повезло, что я не была девушкой в этой арабоязычной стране. Понятно, что мне не повезло, что я вообще сюда попала, даже не зная, как это случилось, тем более, когда здесь не было машин — или телефона. Или хоть чего-нибудь, что говорило бы о том, что я могла бы выбираться и вернуться к скучной цивилизованной жизни в Западной России, но чего не имеем, того не имеем. В общем, мне повезло, что я не была девушкой здесь и сейчас, потому что я не была уверена, что смогла бы это так просто скрыть. В конце концов, от матери мне досталось грудь, размером которой я необоснованно гордилась — не настолько большая, чтобы болела спина, но и не настолько маленькая, что под некоторыми углами её существование было неочевидным. Вот от бабушки достались бёдра, и в итоге у меня получалась очень аккуратная фигурка. Очень аккуратная, явно женская фигурка. Сестра в этом плане была ещё красивее меня, она занималась гимнастикой, так что её бёдра и ноги имели силу и плечи, даже если казались немного широкими из-за всех этих мышц, прекрасно дополняли образ буйства природы, которым она была. Вот с ростом ей не повезло — сестрёнка всегда была на полголовы ниже меня. Впрочем, у неё были каблуки, в отличие от меня, которая не могла так издеваться над своими бедными ногами. Мужское тело было очень непривычным. В большинстве случаев воспринимаешь своё тело, как бесполое, но тут было слишком много изменений, чтобы это пропустить. Забудьте о лице, я всегда была точной копией отца, просто другими цветами: там, где у отца были светло-голубые, почти серые глаза и чёрные волосы, мне достались светло-зелёные глаза от прапрабабушки и темно-коричневые волосы от матери. Но лицо было практически один в один: нос с горбинкой, прямые брови, из-за чего взгляд из-под лобья становился просто неприлично угрожающим, тонкие губы — лишь щёки скрывали папины скулы, но и то, в прошлой жизни. Сестре досталась в основном мамина красота, бровки домиком, губки бантиком — только глаза были жёлтые, как у кошки, практические завораживающие. Брат был единственный, кто сорвал куш и был похож на обоих родителей. Папины брови, мамины губы и прямой нос — и глаза цвета тёмного шоколада. Оглядываясь назад, такое лицо можно было бы легко сделать мужским. Постоянный голод вернул скулы, которых у меня никогда не было, и с поверхности грязной воды на меня смотрел незнакомец, который не был мной или моим отцом, но до боли был похож на обоих. В прошлой жизни такое жуткое сходство сглаживалось моими щеками и тем фактом, что я была девушкой, но сейчас? Мурашки ползли по спине. Тело было другой историей. Маленькие ладони мне тоже достались от отца, мне вообще почти всё досталось от отца, и мне приносило облегчение то, что какие-либо Высшые Силы, которые сделали это со мной, хотя бы оставили мне мои маленькие ступни, маленькие ладошки и родной нос с горбинкой. Костлявая грудная клетка была незнакомой, как и прилипший к позвоночнику от голода живот — и родинка под пупком, которую мне давно удалили. Порой казалось, что плечи стали шире, что не имело смысла, и другие гениталии сбивали с толку — хотя я даже сначала не поняла, что что-то изменилось. Дорогая матерь всегда говорила, что я абсолютно зря копирую широкую походку отца, у него она хотя бы была оправдана, по её словам. Но я не могла ходить так, как сестра, как по канату, и после стольких лет даже бабуля уже не говорила мне, что я больше наглый мальчишка, как мой отец, чем упрямая девчонка, как моя мать. Это было, хм, странно. Я и так считала, что достаточно спокойный человек, даже если тревожусь много, но отсутствие органа, отвечающего за бесперебойную смену гормонального фона творило со мной какие-то грёбаные чудеса — понятно, почему отец был так похож на сытого удава, будь у меня всегда такая тишина в мозгах и такое настроение, я бы тоже ходила с таким лицом и лёгкой улыбкой человека, у которого нет проблем. Я не была девушкой. Я больше не была девушкой, эта странная ситуация даже лишила меня сережёк, срастив мои мочки — обидно, вообще-то, мне эти серёжки баба Таня на Новый год подарила — и из ниоткуда на правую щёку вернулся шрам, который умудрилась получить ещё в детском садике. Можно было легко сделать вывод, что это было немного похоже на возвращение к «заводским настройкам» (даже если серёжки в это не очень хорошо вписывались, уши у меня были проколоты с нежного возраста пяти лет), и я немного радовалась тому, что мне не понадобились и не понадобятся операции (как, например, отцу, с его давнишним аппендицитом), что у меня было крепкое сердце (в отличие от деда) и что у меня были крепкие кости, которые я никогда не ломала — подобные проблемы тупо поставили бы под вопрос моё выживание. Хотя желудок всё ещё было жалко. Я не мать, у которой «что в рот попадёт, живот переварит», но и конечно, не отец, практически моментальный индикатор того, что фильтр испортился и вода стала тяжелее. Какой беспорядок, мой мозг и моё тело, на самом-то деле.

***

Я должна была готовиться к экзамену. Ну, до того, как всё это произошло. Античная литература, Одиссей и сто восемь убитых женихов, Гесиод, Гомеровский вопрос, все римские ублюдки вместе взятие — помню, когда-то с упоением доказывала тёте Свете, что герой (особенно древнегреческой) обязан не быть хорошим человеком. Дескать, тогда никаких приключений, никаких двадцати лет вдали от дома только по собственной глупости, никаких сражений, никаких убийств, никакой мести во имя великой цели, и боги будут взирать на всё это с высоты Олимпа и смеяться, потому что половина и больше произошла из-за того, что им было скучно. Нет-нет, про хороших людей не складывают легенд — один раз уже попытались, так этого хорошего потом распяли, и хорошо было ему умирать за человечество? Я бы не смогла. Я, на самом деле, тот ещё трус, боли боюсь, пауков, умирать, в конце концов — боли как-то больше, чем всё из этого списка, и ладно, например, когда зуб болит или лихорадит так, что аж бредить начинаешь, нет, в первую очередь всегда боишься людей — я бы допрос не выдержала. Мне бы одной угрозы выдрать ногти или зубы хватило бы — другое дело, если бы моим мучителям от меня бы ничего не было нужно. Вот последнее, наверное, страшнее всего, их же никак не задобришь, что им мои мольбы и слёзы в таком случае? А на экзамен я всё равно уже, наверное, опоздала. Как-то даже странно об этом думать. Всегда, когда куда-то резко или далеко уезжаешь — в отпуск в Германию или даже просто в другой город, не так радикально, как у меня — возникает ощущение, что жизнь без твоего присутствия в том месте никуда не идёт. Понятно, что люди всё так же ходят на работу, спят, едят, покупают продукты — но, как в какой-нибудь игре, никаких интересных событий без тебя не произойдёт. Ощущение, конечно, обманчиво, и, как и в первый раз, удивляешься, что подружка рассталась с парнем, что здание напротив перекрасили в новый непривычный сраный зелёный цвет, что детскую площадку, которая была в дворе уже пятнадцать лет, снесли. И, казалось бы, мелочь, а по привычному укладу вещей бьёт так же, как новость о том, что кто-то из одногруппников додумался в новогодние праздники неожиданно помереть. И вроде бы грустно и печально, а всё равно не понимаешь, как такое событие без тебя произошло. И обидно даже как-то, что Высшая Сила тебя не включила в своим планы, и облегчение какое-то чувствуешь, что тебя там не было. Вроде бы, раз я не вижу, то со мной такого никогда не произойдёт. Глупость, конечно, но что с нас, людей, взять? Надо перестать об этом думать. Вредное вообще это занятие, думать, не дай Бог к выводам каким-то придёшь, и как тогда с этим жить? Я узнала, где я. Вернее, я думаю, что теперь я знаю, где я, потому что понятно, что известно мне чуть меньше, чем ничего, стартовые условия у меня ни к чёрту. Какой-то город, какие-то арабы, какие-то люди в доспехах — слава богу, что живой, а то давеча люди стали говорить о трупах стражников, и вот зуб даю, что не маньяк. Не, это же Иерусалим, святая земля, всё такое — я думаю, что Иерусалим — столько людей, минимум половина из них умные. Или я так считаю. Как хорошо, что я не стражник. Нет, я тут уже несколько недель (я думаю, потому что сбилась на четвёртой неделе, но к тому времени это действительно перестало быть актуальным) и теперь меня от коренного бродяжки не отличить — даром, что по лицу видно иностранца. Ну зелёные глаза, ну чуть светлее волосы, ну кожа и лицо другое — нет, в глазах среднестатистических людей я такая же грязь под ногами, как и все остальные. Удобно.

***

То, что в родной мозга теперь всегда будет тишь да гладь, это я конечно, рано радовалась. Ровный гормональный фон, чтоб его туда сюда два раза, ага — родинка и шрам всё ещё были со мной! Я что, блять, дважды два сложить не могу??? Половое, мать его, созревание! Стояк с утра был пипец неожиданным. Я-то, наивная, думала, что вынужденный голод сведёт на нет все порывы моих гормонов, но нет, мальцы ещё что-то фурычили. Собственно, с какой-то стороны это даже было хорошо, становилось понятно, что если есть гормоны, то и нервная система пострадала не так сильно, как я боялась. Понятно, что по органам голод ударит сразу и сильнее, но хоть какое-то облегчение. С другой стороны, вспоминались какие-то рассказы про то, что у мужчин физически с утра не может не быть стояка, но звучало, как чушь. А если не чушь, то навряд ли связано с гармонами, но похер. Вот бы загуглить, так ведь интернета нет. Телефона нет. Никаких средств у меня нет, чтобы узнать, что за фигня творится — я и грамотная по местных меркам едва-едва, нижняя граница нормы, читать не могу, писать лишь без понимания этих каракуль, говорю едва и то — с большим трудом. И пригодились тебе твои знания, а? Кто вот предполагает, что ему в жизни не проценты и дроби с интегралами понадобятся, а знания о том, как воровать и что полезно жрать в условиях дефицита? Как там говорится? Как бы ты не шутил, а у Вселенной с тобой смешнее вышло. Сука. И вот кто бы хоть слово сказал, что надо будет готовиться к утреннему стояку!

***

К тому злополучному дню, который я, может, не запомню в мельчайших деталях, но о его важности помнить буду, у меня в карманах завалялся ножичек. То, что он мне не пригодился конкретно тогда, история отдельная. Но необходимо, конечно, соблюдать последовательность. Как у любой бродяжки, даже если мы тут на святой земле тусуемся, паломников и пилигримов на квадратный метр шесть с половиной штук — судя по всему, люди в броне и с красным крестом являются фанатами крестовых походов (то, что они могут быть непосредственными участниками, я старалась не думать, потому что тогда я на зачёт не опоздала, а наоборот, на сотни лет раньше срока волнуюсь) — а нищие как и везде. Имущества у меня было ноль целых шесть десятых, то бишь, порточки родименькие и рубаха какая-никакая, даже если больше жилетка, как у Алладина, вместе с ними четыре десятых являлись чисто моим оптимизмом чистого глупца (блаженного в высшей степени человека) и надеждой успеть на злосчастный зачёт. Бесполезная, по сути, штука, когда солнце начало шпарить посильнее и, по ощущениям, сменился сезон, уже и до меня дошло, что тут творится какая-то хуйня и я могу вообще никогда не вернуться назад, к прежнему раздолбайству и, как оказалось, невероятно кайфовому образу жизни. Всё познаётся в сравнении, ага. Были ещё какие-то жалкие мысли, что всё это сон, неправда, галлюцинации и происки древних сил, а всё равно уже немного приняла ситуацию и даже чуть смирилась с тем, что меня, вероятно, объявили пропавшей без вести. Тело-то здесь, со мной, со всеми потрохами, пусть даже его мне изменили, уж смерть свою я запомню-то. Запомню же? В общем, у меня была одёжка, кусок тряпки, чтобы солнце голову не напекло, и труп. Условно нетронутый, кто-то уже оружие стащил, даже если по карманам не лазал, только крови под ним был целый океан, и от запаха кружилась голова. Хотелось свалить отсюда поскорее, но как будто загипнотизировали, так и стояла — я, полдень и труп. Даже непонятно, отчего умер, впрочем, горло было цело. Но броня чувака всё равно не спасла. Меня бы кто от потрясений спас, вот честное слово. И, казалось бы, чего страшного в трупах, а всё равно, стоишь и трясёшься, будто это ты его убил, и вот сейчас тебя поймают, попытают слегка, для протокола, а потом радостно повесят или на кол посадят и конец жизненного пути. Я, между прочим, трупы в своей жизни уже видела, меня должен пугать тот неуёмный маньяк, который радостно нарезает крестоносцев по всему городу, а всё труп — и стоишь в ступоре перед ним, как последний идиот. Хватит стоять, вали отсюда! кричит сознание, и вроде бы да, пора сваливать, а потом, как последний дурак, подходишь ближе. Как будто бы труп перестанет быть трупом, если ты его об этом вежливо спросишь или ещё что-то. У парня на поясе висел кинжал. Странно, конечно, основное оружие какой-то благодетель себе зачем-то забрал, а удобный и компактный кинжалчик оставил на произвол судьбы. Сразу вспомнилось нынешнее состояние моего отсутствующего имущества, и как-то стало печально — подсохшая лужа крови физически не касалась грязных пальцев моих бедных ног, но как-то сразу остро осознались и их нагота, и вонь тела, печальное состояние волос и глухая боль в пустом животе. И, вроде бы ясно, что наличия оружия, которым я даже в теории не знаю, как пользоваться, мне не поможет, а загребущие лапки уже тянулись снять инструмент с трупа. Ха, и до чего ты докатилась, душа моя? Мародёрство? Куда делось всё твоё молчаливое уважение к мёртвым? Тебе этот ножик даже не нужен для жизни. С другой стороны, этому парню он тоже теперь навряд ли понадобится. Кинжал с пояса было снять тяжело, я даже сначала хотела вообще без ножен его уташить, но потом мысль о том, что мне его ещё под рубашкой таскать и спать с ним в обнимку сотворила со мной какие-то грёбаные чудеса, и ноги я оттуда уносила так, будто весь Иерусалим за мной гнался. Переулок, правда, был всё так же пуст, как и когда я туда пришла. Ножичек с тех пор больше грел душу, чем как-то по-настоящему использовался. Я попыталась срезать колтуы, пусть даже ценой неровных коротких патл, но через некоторое время стало ясно, что орудовать таким опасным оружием возле головы занятие вообще небезопасное, а колтуны мне и до этого жить не мешали. Интересный факт: у моей дорогой сестрёнки волосы ложатся на плечи красивыми большими кольцами кудрей. Брату достались прямые и послушные, ну а я была между ними — волосы у меня не вились, но и прямо никогда не лежали, спускаясь волной к плечам. Родители собрали настоящее комбо. Не по порядку конечно, я старше не только своих брата и сестры, но и всех двоюродных-троюродных. Хорошо было дома. Хорошо. Через несколько дней после ограбления трупа я встретила Малика, и это заставило меня знатно охуеть от некоторых осознаний, которые на меня радостно свалились. Никто меня не готовил к такому дерьму. Даже прабабка Маша, семью которой в своё время пришли раскулачивать, своими рассказами о беге по реке вместе со стадом коров не готовила меня к тому, что со мной будет. Блять. Не могло у меня быть, как у всех, не-е-ет, Вселенная решила отыграться за все ещё несовершённые грехи и за тот ножик мертвеца, не иначе. Интересно, Иисус, пока те три дня был мёртв, тоже в другом мире с надрывом спрашивал у своего Отца, что за хуйня и за что?

***

Дверь была открыта, тупо буду повторять, наверное, до самой смерти, когда меня спросят о причине всех моих тупых поступков. Я вообще «мамин валеночек», особенно если говорить языком любви моей бабули и дорогой матери, и титулу этому соответствовала примерно всегда. И вроде неглупым была ребёнком, эмоциональный интеллект тоже не страдал, а чёртово дедово любопытство манило меня дорогой приключений. И если деда это привело к тому, что он где-то там когда-то там директорствовал и получал нехило за это, так ещё и книг четыре шкафа набрал (минимум четверть была по альтернативной истории, деда весьма забавляло то, что Исаакиевский собор могли (и прямо таки обязаны были) построить инопланетяне), то я, весьма инфантильное созданиние без чувства сохранения, всегда забредала в какие-то странные небезопасные места. Так даже в квесте однажды удалось случайно попасть в техническое помещение, локации в играх были исследованы с особой тщательностью, а все таймеры и квик-тайм эвенты проверялись на вшивость — дескать, чё будет, если тебя завалить, а? Вот, собственно, и здесь: дверь была открыта, и для создания вроде меня это было что-то вроде настойчивого приглашения. Уже позже я буду думать о том, что здесь, в святой земле, о ворах беспокоились очень сильно. Понятно, что профессионалам своего дела это не мешало, но ловили минимум одного из трёх, и никто не оставлял дверь открытой, если думал, что что-то можно украсть — или если у места была определённая репутация. Знаете, все те разговоры, огромный знак «не лезь, оно тебя сожрёт», который я пропустила из-за того, что понимание всё ещё хромало. Там было... странно спокойно. Небольшой дворик с фонтанчиком, решётка, которая давала приятную тень, и дверь, ведущая в помещение со стойкой, подушками и полками со свитками. Контраст немного сводил меня с ума: тихая и спокойная книжная лавка, отрезанная от того жестокого мира, «Урушалима», где я оказалась абсолютно случайно. Уличная суета, крики и разговоры на чужом языке, рутина выживания и некая отчаянная торопливость дней оставались за стенами солнечного дворика с решётчатыми тенями и журчанием воды, за стенами «лавки» с её тишиной, подушками и странным запахом чего-то горького и знакомого, и немного пыли. Внезапно метафорическая усталость навалилась на меня с новой силы. До болезненного не хотелось отсюда уходить. Не хотелось возвращаться к бесконечному выживанию на недоброжелательных улицах, не хотелось продолжать получать пинки и презрительные взгляды от людей, ситуация которых не была сильно лучше моей, не хотелось бояться стражников или людей в доспехах — не хотелось уходить. Хотелось остаться здесь. Может быть, ещё вишнёвый пирожок или миндальное печенье — по настроению. Эта была очень тупая идея, и разве я не понимала это лучше всех? Это место кому-то принадлежало, и этот кто-то очень навряд ли будет рад видеть бродяжку в своих владениях. Это были свитки, там, на полках, разве тогда владелец или управляющий места не будет в три раза хуже некоторых людей, которые считали меня грязью под ногами, только из-за своего возможного образования? Это был конфликт, у которого был только один путь решения — уйти и иногда вспоминать место, как уголок Рая, который никогда не был мне по-настоящему доступен. И вот как это бывает: думаешь логично и последовательно, принимаешь взвешенные решения и осознаёшь последствия. В реальности, конечно, по-другому. Я понимала, что просто остаться лежать на подушках будет почти гарантированно смертельно для меня, но как часто кто-то заглядывает, например, под стойку? Кто на самом деле увидит человека, спрятанного под столом, который похож на ящик с тремя стенками, м? Я забралась туда. Лежать на холодном плиточном полу вообще не было удобно, и ровно одна (1) красивая подушка, которую я взяла из общей кучи, никак не исправила положения. Я прижалась спиной к стенке стола (как на самом деле это называется?), подушка оказалась достаточно большой, чтобы лежать плечом и головой не на твёрдом негостеприимном полу, и достаточно мягкой, чтобы скрашивать общее неудобство твёрдой поверхности. Кинжалчик был прижат к груди, играя роль плюшевого мишки, и там, под столом, было тихо, темно и спокойно — достаточно для того, чтобы с некоторым облегчением задремать, пусть даже и чувство безопасности было чертовски ошибочным. Проснулась я от ощущения очень пристального взгляда. Я напряглась почти сразу — волей-неволей научишься доверять своим инстинкты, спасающим твою жалкую шкуру — и оказалась права. Мой наблюдатель устроился напротив меня в проходе в другое помещение на одной из подушек, с некоторым любопытством наблюдая за моим лицом. — Признаться честно, — сказал мужчина, заметив, что я проснулась и с опаской наблюдаю за ним в ответ. — Меня ещё не грабили такие плохие воры. Мало того, что ничего не унесли, так ещё и решили с удовольствием поспать под моей стойкой. Если бы он сейчас слишком резко двинулся, у меня бы сердце встало — оно и так билось почти в горле, поскольку этот человек сейчас имел прекрасную возможность убить меня и закопать у себя на солнечном дворике с фонтанчиком. Не сильно-то мне тогда поможет мой ножик, даже если я лишь крепче вцепилась в него, словно он меня спасёт и телепортирует отсюда ко всем чертям. Хотя нет, вру, не закопает, во дворике же тоже плитка.

***

Малик уже некоторое время имел удовольствие наблюдать за молодым довольно напуганным и немного блаженным бродяжкой, который заглянул в первую свободно открытую дверь из-за любопытства. То, что мальчишка не был воришкой, было до болезненного очевидно. Воры, даже самые самоуверенные, не остаются на месте преступления, тем более не остаются спать под стойкой в Бюро Ассасинов — не то, чтобы мальчишка вообще знал о последнем. На самом деле, за прогрессом наглости и тревоги молодого человека было невероятно весело наблюдать. Несмотря на близость выбранного укрытия к самому Малику, которого мальчишка явно опасался, место под стойкой определённо было его самым любимым. Мальчишка определённо был хорош в том, чтобы притворяться, что его не существует, потому что кроме Малика, у которого немного играла паранойя после смерти аль-Муалима, никто даже не додумался заглянуть под стойку — понятно, что она была создана, чтобы что-то под ней прятать, но никому из его помощников (и будущих приемников, потому что, конечно, Альтаир попросил его быть его правой рукой, пришлось, чёрт возьми, согласиться, иначе этот суетливый всё же немного думающий своей головой идиот опять что-то натворит) даже не пришло в голову, что кто-то посторонний мог бы этим воспользоваться. Однако скрывать мальчишку было бы физически невозможно — попробуй скрыть целого человека, даже если и весьма компактного, в не таком уж большом Бюро — да и не требовалось. В конце концов, не только Альтаиру можно блистать не слишком рациональными решениями, и Малик считал, что Дари был идеальным кандидатом на это не слишком рациональное решение. Понятно, что никто не переплюнет Альтаира и предательство предыдущего Наставника, а также Марию Торпе и её удары латными рукавицами по зубам, и Малик умел рационально обосновывать бред, который иногда творил — другой дело, что на фоне Альтаира это порой вообще не требовалось, особенно в последнее время. В любом случае, Малик сказал, что мальчишка остаётся, значит, все остальные должны были высказывать свои претензии лично ему или молчать в тряпочку — с другой стороны, с Дари определённо было легко сосуществовать. Конечно, мальчишка пытался делать вид, что наглеет (особенно когда дело касалось еды), но всем и каждому было ясно, что юноша на самом деле до дрожи напуган, и дело было не в помощниках, а в самом Малике — а не-ассасины вообще редко были осведомлены об опасности «безобидных» людей, как он. Малик лично считал, что дело было в том, что он первый нашёл мальчишку в его укрытие, но сам Дари со всем жаром убеждал, что он вообще не напуган, вот ни капли, посмотри, как он обнаглел, даже забрал твою чашку с чаем (мальчик очень быстро вернул чашку на место, когда отпил глоток и скривился от горькости напитка). В общем и целом, Малик развлекался. Понятно, что обычно новички блистали отсутствием мозга и рациональности, а также до невероятного бесили своей самоуверенностью и наличием нулевого опыта (что было нормально, опыт придёт позже, а те, кто не обзаведётся мозгом, до титула мастера просто не доживёт), но Дари был просто слишком напуган, чтобы делать что-то действительно опасное, и полон решимости доказать, что он не боялся, чтобы сбегать — поэтому помощников Малика регулярно ловили за лодыжки (пора было повышать ситуационную осведомлённость, господа), сам Малик учил ребёнка письму и чтению (и пытался понять, как иностранный мальчишка, не связанный с крестоносцами, оказался в Иерусалиме в чужой одежде и босиком, без хотя бы знания языка), а Дари продолжал пытаться найти способы доказать, что он просто такой наглый и саркастичный, а не напуганный. Малик собирался взять его с собой в Масиаф, кинуть в Альтаира и посмотреть, что получится. Последнему, по мнению Малика, вообще был остро нужен человек, глубоко плевавший («не осознающий») на его авторитет, а то что-то Альтаир сильно быстро разогнался со своей ролью Наставника. Дари же уже достаточно привык к самому Малику, чтобы выступления про наглость имели под собой некоторый вес и достоверность, а не просто панические дёргания загнанного животного. В общем, Малик собирался хорошо повеселиться.

***

Знаете, что точно предлагают в Раю? Помыться. Господи Боже, помыться. Смыть с себя не такой уж и тонкий слой противной грязи, засохшего резкого пота и чёрт знает, чего ещё, что бедное тело терпело без месяцев траты воды на купание. Это на самом деле ошеломительно, насколько лучше можно себя почувствовать, энергично оттерев все проклятия, которые ко мне налипли. Серьёзно, если долго не мыться, начинает возникать ощущение, что вместе со всем тем отвратительным дерьмом на своём теле начинаешь также носить за собой все чертыхания, которые добрые честные люди по обыкновению кидают в спину бездомным и нищим. Чистая одежда. Боже. Чистая одежда ощущается на коже, как награда для праведников, и стесняться тех радостных бессмысленных слезливых звуков кажется бессмысленным — я действительно чувствую, что глаза становятся горячими и влажными, потому что боже. Как хорошо. Блять. Постоянный источник пищи. Сегодня я была любимчиком богов — то, что помощники Малика немного (но заметно) паниковали из-за слёз, было просто бонусом, который они больше никогда не увидят. (Я умею держать себя в руках. Я умею.) Ещё в начале этого странного путешествия я поняла, что сапоги — на самом деле роскошь, и регулярное питание? Даже важнее, несмотря на то, что я всё ещё продолжаю зажиматься, когда ем финики, ожидая, что они будут слишком странными. Плевать. Ешь, когда дают, потому что если не хочешь то, что дают, значит, не хочешь есть вообще. В этом был смысл, особенно для бывшей бродяжки — судя по всему, Малик собирался меня оставить. Малик собирался быть моим ответственным взрослым, и это был мой лучший вариант вообще, не то, что на данный момент. Малик был ворчливым и саркастичным, человек с не самым приятным характером (но определённо не самым худший, который я встречала), но у него было понятие о чести и справедливости, принципы и достаточно доброты для того, чтобы взять на себя ответственность за незнакомого ему бездомного подростка. Честно говоря, это был джек-пот. Шанс, за который надо было держаться всеми конечностями, даже если мозг всё ещё иногда тормозил, пытаясь не думать о параллельных реальностях и том, насколько этот Малик действительно тот Малик из игры. Легче было думать, что да. Даже если я всё равно ничего не знаю про первую игру серии. Я на самом деле никогда в неё не играла. У меня был диск с коллекцией Эцио, я играла в приставку брата только ради игр на том несчастном диске. И, на самом деле, было ещё лучше, что папа тоже играл со мной в тот несчастный диск. Брат пытался, на самом деле, но ему это было явно совсем не интересно. Роблокс на приставке его интересовал намного больше, и разве это не было своего рода кощунством, чем-то вроде нелепости? Меня затянуло основательно. Нет, серьёзно, это сумасшедшее дерьмо мне безумно нравилось. Странный тупой сюжет, немного трагедии для колорита, бармен «я родился ассасином» Дезмонд с крашем на умную прекрасную блондиночку Люси, которую убили по причинам, которые вскрылись только в Потерянном Архиве (я знаю, только потому что на диске у меня было это DLC, Юбисофт, не круто, мне на самом деле самой очень нравилась Люси), оборванные финали современных ассасинов, Леонардо весь с головы до ног, действительно смешные шутки, вся эта херня с Ису, которые то ли инопланетяне, то ли нет — мне... действительно хотелось купить диск с АСIII. Узнать, чем закончилась история Дезмонда, попрощаться с этим обаятельным неловким ублюдком окончательно, попытаться полюбить другого неловкого милого героя, которого компания умудриться мне продать вместо очаровательного привычного итальянца, поставить точку и никогда не купить первую игру в серии. Или купить, но потом, года через два. Чтобы узнать, как всё это началось. Я знаю, кто там был, примерно. Интернет рассказал всё, что мог, без моего реального погружения в игру, хвалил и ругал, строил теории — развлекал меня, как мог, своими знаниями об игре 2007 года, которую я думала купить вместо своего любимого теперь диска. Я на самом деле могла бы, мне нравился весь этот восточный колорит, примерно как большая хищная кошка, когда ты не находишься с ней в одной клетке — красота письма, тонкости религиозного сексизма, красивые люди, абсолютно чуждый менталитет и так далее. Всё то, что было очень чуждым молодой девушке, которая живёт в культурной столице России. Действительно, зачем мне это всё было, если я не собиралась ехать на тот Ближний Восток, которым было удобно восхищаться лишь у себя дома? Дорогой преподаватель рассказывал о своём опыте с перестрелками на улицах, и даже если это не ужасало, всё равно не хотелось испытывать свою шкуру на прочность против пуль. Ваня мог иметь планы поехать, стать востребованным специалистом, может быть, даже пойти по стопам нашего общего преподавателя, но это было не для меня. И теперь я была здесь. Я застряла здесь, минимум на несколько месяцев, ведь трудно не заметить, что сменился сезон. Я не могла уйти, и насколько мне пригодились бы знания из моего мира, если это был мир игры? Были ли в моей реальности сады на крыше, хаммамы, сабили на каждом шагу? Были ли люди здесь такими же людьми, что и у меня, если здесь их искусственно создали Ису? Была ли я вообще человеком в моём понимании? Люди не могли «видеть» так, как это делали ассасины, буквально чувствовать намерения людей (даже если игра явно специально упростила это), люди не могли этому научиться, люди не могли прыгнуть с вышки и приземлиться в стог сена без минимум двух сломанных костей (Ничто Не Истинно, Кроме Физики), люди не восстанавливались после пули в животе так быстро, если вообще выживали, люди вообще появились в ходе эволюции, их никто не проектировал — если, конечно, не принимать в расчёт сторонников теорий заговора. А ещё не существовало ряда светящихся золотых ебаторий со способностями из областей псевдонауки — или Анимус. Тоже псевдонаука. Понятно, что можно было продолжать бесконечно, загоняя себя в бесконечную спираль перманентного ужаса непонимания законов физики альтернативной реальности, но это бессмысленное занятие. Как мне помогут выводы, к которым я приду? Так вот. Я ничего не знала о Малике из игры. Вернее, я знала, что он был, но я не знала, каким он был, кроме знаменитого «Твоё присутствие лишает меня обоих» и то, что у него не было руки и кончился брат, вроде как, по вине Альтаира. Я знала, что ему отрубили голову, но мой Малик не жаловался на её отсутствие, так что. На самом деле, сначала я подумала, что это просто смешное совпадение. Типа, насколько вероятным может быть то, что мужчина, которого зовут Малик аль-Саиф, будет управлять какой-то канторкой с книгами в Иерусалиме, не будет иметь руки и постоянно будет ворчать на какого-то самонадеянного идиота-новичка? Да мало ли в мире Маликов?! Ну бывает, что встречается что-то необычно! И что?! Как я на самом деле должна была понять, что они ассасины, причём, определённо не те, которые курят гашиш и которым начальство обещает райские кущи и толпу гурий? Про Братство я вообще по-началу была ни сном, ни духом. Смешная вообще ситуация. Живёшь на попечении у ассасинов, регулярно хватаешь их за лодыжки, спрятавшись в самых неожиданных местах, познаёшь тонкости языка и грамматики (про себя жалуясь на породы глаголов, естественно), а потом, в один прекрасный день, рассказывая «восхитительную» историю получения своего кинжальчика своему... эм, ответственному взрослому (наставнику?), который то ли одобрительно, то ли вообще непонятно как хмыкает на твой полный бесполезных подробностей пересказ (языковая практика, чувак!), узнаёшь, что едешь в Масиаф с этим ответственным взрослым. А там ассасины. Чуваки, которые вообще не скрывают, что у них там база, до людей в Иерусалиме даже долетают слухи о конфликте с Аламутом, который назревал с момента руководства предыдущего Главы (ну, это я, например, знаю, что там Наставник, даже если мне и не положено), предыдущее не самое приятное столкновение с крестоносцами, странная громкая, но тихая революция — в общем, люди прекрасно знали, кто в домике живёт. Секрет, который знали все, даже если пытались об этом не разговаривать. С другой стороны, всю эту хрень не упоминали в приличном обществе, кто на самом деле будет стесняться нищих и бездомных? Собственно, это был момент, когда до меня наконец-то дошло: я действительно могу попробовать украсть сапоги Альтаира! И, поскольку Малика я больше веселю, чем раздражаю, меня грозный новый Наставник за это даже не прибьёт. Было у меня какое-то ощущение, что Малик меня поэтому и везёт в Масиаф, чтобы испортить жизнь Альтаиру, но я не спешила предполагать. Мало ли, может, он на самом деле разглядел мой несуществующий талант ассасина. Или просто не хочет бросать меня на помощников. Короче, страшная неизвестность будущего, жди, я вся трепещу! Главное ножичек свой не забыть.

***

Всю дорогу до Масиафа я настраивала себя на драки. Неважно с кем, с новичками, с людьми из поселения, с самим Альтаиром, если мне совсем не повезёт. Я вообще в «настоящую» драку попала только когда оказалась в Иерусалиме, и мне вот совсем не понравилось, если быть честным. Я занималась боксом. Достаточно долго, почти два года, прежде чем бросила окончательно, когда поступила в университет — да и прям боксом-боксом это не было. Я ходила туда — ладно, мама меня тащила — в основном за офп. Даже успела сменить двух тренеров. И если первый хотя бы поставил стойку и удары, то второй забил на девушек в группе — да и какие девушки? Скорее, женщины: моя мама, её подруга, две от возрастом двадцати пяти и до тридцати пяти, и одна моего возраста, но и ей тоже вся эта драка была абсолютно не нужна. Бокс — это спорт, в котором нет гендерного равенства, и это хорошо в первую очередь для самих девушек, вот честно. Мальчики возрастом до шестидесяти дерутся с девочками совсем не так, как девочки с девочками. Никто не будет целиться девочке в лицо или в область паха (даже если удар был бы также эффективен, как и для мужчин), никто не будет бить в грудь, никто не будет на самом деле бить в полную силу — даже в половину силы — и это даже не дискриминация или преимущество девушек, это просто здравый смысл. А вот девочкам девочек совсем не жалко. Понятно, что лицо стараются не трогать, да и пах с грудью запретная зона, но вот силу удара девочки не сдерживают. Была у нас одна, Настя — двадцать шесть ей было вроде? — вся жилистая и силу своих кулаков она не сдерживала, даже когда просили. Я не любила стоять с ней в паре — в основном потому, что я не любила синяки на своих предплечьях после, и в голове всегда была картинка фиолетового синяка под глазом у Анны, когда Настя как обычно не сдерживалась, а Аня просто не успела заблокировать — и речи тренера не сильно помогали против её безбашенности. Она была влюблена в тренера, она ходила на соревнования, всегда так старалась, чтобы очаровать этого тридцатилетнего одинокого мужчину, сидела на жёстких диетах — и била так, будто с ней в паре не живые люди стояли. Странно, конечно, что она с мальчиками не стояла. С другой стороны, мальчиков почти всегда было чётное количество, и вот между ними тренер агрессию и сильные удары даже, в каком-то смысле, поощарял. Уличная драка отличалась кардинально. Говорил мне тренер — первый, который ставил мне удары — что первое правило уличных драк — бежать. Просто беги. Не ввязывайся, отступи, проглоти гордость или что там у тебя вместо здравого смысла и беги, потому что уличная драка — конфликт, в котором проигрывают все. Да и кто придёт в уличную драку без оружия? Как там было? Проигравший в поножовщине умирает на месте, победитель — в машине скорой помощи. Драки в Иерусалиме двенадцатого века — наверное двенадцатого, я не разбираюсь в календаре Хиджры, он вроде лунный? Кто знает? Точно не я — не сильно отличались от уличных драк, о которых меня постоянно предупреждали. Нищие или бездомные, но у минимум половины был нож — а стражники были вооруженны все. У меня даже тогда своего ножичка не было, да и банда, с которой я тусовалась, не собиралась умирать за меня — я не была их частью, но в мою защиту, не я привела стражников. За кем бы они не пошли, тот человек навряд ли прожил долго, и стражники не собирались терпеть «целое гнездо крыс на своей территории» — рэкет, бля. Началась драка, и в голове щёлкнуло: беги. Это меня тогда и спасло. Не знаю, на сколько человек завязалась драка, но те, кто остался, дорого продали свою жизнь. Это было убежище, в конце концов, в нём были вещи, даже ценные вещи, и они тянули время, чтобы остальные могли хоть что-то забрать. В Масиафе так не получится. Во-первых, там некуда бежать. Это крепость в горах с небольшим городом рядом, и там нет никого, кто бы не был союзником ассасинов или ассасином — куда там бежать, самое главное, от кого? Навряд ли там будут стараться убить юношу, которого за собой приведёт Малик, но разве у них там только что не прошла революция? Во-вторых, мне не придётся драться каждый день, спарринг в народе. Я не еду туда, как новичок-ассасин, я еду как человек, который будет помогать Малику с бумагами и картами и, видимо, управлением Братства. Что-то типа секретаря, если я не ошибаюсь, тем более, я не унаследую от Малика место правой руки Наставника — и слава, блять, Богу. Но это не значит, что драк не будет. Тем более, я сама собиралась немного драться с Альтаиром. Определённо не всерьёз, но как раздражающий кусачий и царапающий ребёнок, которому от тебя нужны твои сапоги — да. Я собиралась драться с Альтаиром. Не как мастер-ассасин с мастером-ассасином, но всё же. Я такой малолетний идиот. Прийти в Масиаф и буквально добровольно броситься в яму с пиками — и во что превратилась моя жизнь? Блять. Ждите меня, сапоги Альтаира. Я получу свою награду за этот идиотизм.

***

У меня была одна попытка для первого впечатления. Э-э-э. Миссия была успешно провалена?

***

Понятно, что со своей тревогой — психологические трюки мой тупой мозг использовал всё те же, несмотря на отсутствие лишних гормональный переживаний — уже ближе к Масиафу я себя практически довела. У меня было два пути: 1) сидеть тихо где-нибудь в глубине, работать с буквами и жить в тишине и спокойствии (где бы только это спокойствие взять, в крепости, полной ассасинов-то); 2) навести суету. Второй путь мне не нравился, несмотря на то, что у него были свои плюсы. Во-первых, ну, меня запомнят больше людей, чем то ограниченное меньшинство, с которым мне придётся работать непосредственно. Это, в основном, значило, что если кто-то там готовит очередной бунт (а не мог, тот же Аббас, у которого какие-то личные мутки с Альтаиром и ситуация с артефактом, о которой меня просветил Малик), то я могу стать либо одним из ценных заложников (маловероятно), либо просто одной из жертв (вероятно), либо тем, кому угрожают ради сведений (более вероятно) — понятно, что ничего из этого мне не нравилось. Во-вторых, это очень навряд ли будет хорошая известность. Как бы то ни было, хотя бы Малик был спокоен и доволен непонятно чем (я всё меньше его понимаю с каждым днём, разве не должно быть наоборот?), и это, как ни странно, успокоило меня достаточно, чтобы нигде по дороге от него не сбежать — плевать уже было и на то, что в Масиафе кормят, и что сапоги дадут, и вообще. По приезде сапоги, кстати, реально дали. В первый день мне даже не довелось встретить Альтаира. Прибыли мы ближе у ночи, и вот честно, копчик мне за конное путешествие спасибо определённо не скажет. Малик показал мне комнату, в которой я собиралась жить ещё с семью мальчиками (их имена у меня вылетили из головы почти сразу, но, судя по всему, они не были активными учениками-ассасинами. Логично, должен же кто-то в этой крепости из молодёжи, кроме меня, заниматься всяким занудством в качестве обучения, да и не у всех есть здесь родители, с которыми они живут), кабинет, где работал сам Малик с ещё кем-то (судя по всему, личный кабинет полагался Наставнику и только), предложил исследовать весь остальной замок самостоятельно, но уже завтра с утра и ушёл куда-то довольной походкой человека, который собирался на кого-то хорошо поорать. Эту его походку трудно было с чем-то перепутать. От нервов было трудно заснуть, но очень легко встать. Предрассветный туман поражал — не тем, что был, но тем, каким нереальным он на самом деле делал крепость. Боже. Вот так, в тумане, в предрассветной сонной дымке яснее всего можно кажется, что ты находишься вне времени. Сезоны будут сменять друг друга, рождаться и умирать огромные империи, а крепость будет стоять, и момент будет вечным — в душе я немного поэт, даже если в основном писатель. Масиаф не спал. Вернее, определённо спал, по большей части, но не весь. В предрассветную синь поднимался сизый дым — уже готовилась еда, даже если запах пока нельзя было почувствовать — кто-то ползал по замку, как я, не в силах справиться с тем, чтобы спать, кто-то уже тренировался — я слышала сталь. И, поскольку мне всегда хотелось увидеть, как люди тренируются со всякими железками в реальной жизни, я пошла посмотреть. Собственно, вот так начинается история моего невероятного первого впечатления. До тренировочной площадки в тот день я не дошла, заплутав по коридорам. Двери были открыты и похожи друг на друга, редкие люди, которые встречались, имели такие хмурые рожи, что в пору было опасаться спонтанного убийства в коридорах крепости, мои соседи по комнате спали, как убитые, когда я уходила попялиться на рассвет, так что найти их надежды не было — всё это в совокупности привело к тому, что я оказалась в одной из башень, наткнулась на массивную дверь и без задней мысли открыла её. Ну, это была спальня, и там спали люди, как ни странно, втроём на одной кровати. Понятно, что было бы невежливо будить их, чтобы показать мне дорогу, и я уже практически развернулась, чтобы уйти и закрыть дверь и никогда больше сюда не возвращаться, как один из лежавших на кровати повернулся, слегка приподнялся на локте и хмуро на меня заморгал — этого было достаточно, чтобы я узнала Малика, из всех людей. Ну, это точно не было его комнатой — в его комнате не было такой большой кровати. — Доброе утро, господин Малик, — сказала я, поскольку мозг блаженно звенел пустотой, пытаясь обработать факт наличия короткостриженной и длиноволосой макушек, которые я успела заметить. Фига се мне, конечно, ответственный взрослый достался. — Во-первых, вы сами сказали, что я могу исследовать крепость утром. Во-вторых, мне необходимо знать: это вас кто-то коварно соблазнил или вы? Малик поморгал ещё немного, больше недоуменно, за его спиной хрипло фыркнули, а я наконец поняла — слишком мало кандидатов было на роль любовников моего дорогого наставника, знала я вообще только о двух, как удобно, что их тут было двое — я наконец поняла. Я собиралась называть Альтаира коварным соблазнителем в лицо и при всех до концы жизни — его или моей, там посмотрим.

***

*Не по теме*

*Неожиданно разговор с отцом*

Папа: Пишешь что-то новое? Я: Да, фанфик, кстати. По ассасину. Рассказать? Папа: Давай, почему нет. *спустя 15 минут объяснений с кучей лишних деталей, но ни одного упоминания, что я на самом деле пишу про себя в первом ассасине, а до нас ещё даже не дошёл купленный диск с игрой* Папа: Так, давай ещё раз. Твой персонаж — пол ты мне не говоришь... Я: Это сложно. Папа: Он не гриб, чтобы это было так сложно, но ладно. Так вот, твой персонаж — темноволосый светлоглазый трансмигратор, который неожиданно попадает в Иерусалим 12 века во вселённую ассасина, зная только, что происходило с Эцио. Верно? Я: Да, примерно так. Папа: И не говорит по-арабски, хотя немного знает основы? Я: Ага. Папа: И у него есть шрам на щеке? Я: Это важная деталь. Папа: Родная, дай угадаю, ты пишешь про Юсуфа? Я: ...Мне кажется, у Юсуфа всё-таки не было столько проблем с накручиванием себя. Хотя это хорошая догадка, пап!

***

Отношения между Маликом, госпожой Марией и коварным соблазнителем работали странно — судя по всему, Альтаир был тем, с кем эти двое на самом деле имели отношения, с друг другом у них в основном был союз на случай, если Альтаир будет творить какую-нибудь чушь, что, видимо, не являлось настолько маловероятным, насколько я думала. По крайней мере, их обоих радовало моё «коварный соблазнитель» по отношению к Альтаиру и моё трепетное отношение к его сапогам — понятно, что никто в здравом уме не будет драться с мастером-ассасином, тем более, с Альтаиром, но старый трюк с хватанием за лодыжки и здесь работал просто идеально. Альтаир ругался, я продолжала игнорировать существование его авторитета, в общем, мне казалось, что мне удалось прижиться в Масиафе, более или менее. Да, я не ассасин, но я навряд ли смогу убивать людей — грёбаное хорошее воспитание, вот что я вам скажу. Я продолжала думать о том, что моё существование сделало с будущим этого мира — повлияло ли оно хоть как-то? Вопрос не мучил, но крутился на грани разума, и я просто не могла от него избавиться. С другой стороны, а какая мне будет разница? К 2012 году станут прахом правнуки тех, кто меня знал, а я всё буду переживать о будущем, которое может никогда не наступить и которое я никогда не увижу. Правду дед говорил: суета сует — все суета, так что что об этом переживать. Открыл окно, увидел рассвет и прочистил мозг.

***

К другим новостям: усики на самом деле чешутся, когда растут. Жизнь меня не готовила к волосам на лице, вот вообще.

***