За сенсорным экраном

Заебало. Кратко, лаконично, и так поэтично, что сама Оно Комати ему аплодировала бы, строчки стихотворений которой почему-то до сих в памяти блуждают, хотя литературу он, с достоинством, пережил минут как десять назад. Печальна жизнь. Удел печальный дан Нам, смертным всем. Иной не знаем доли Так вписались строчки, что в свои навыки стихоплетсва он мог бы поверить в иной раз, если бы все они не заканчивались на одном лишь «заебало», но он так-то и не претендует. Что ему эта Комати, со своими жанром вака в эпоху Хэйан, она про любовь то пишет, конечно, но не чувствует совершенно. Не понимает. А еще доняла она его донельзя, когда из-за ее творчества, — не спорим великого но, — парню пришлось не спать всю ночь. Хотя вряд ли бы он оказался в кровати за полночь и без компании поэтессы: пара-тройка каток перед сном — дело чести. А слово это, что в голове вертится да все с языка слететь стремится — правильное, хоть и матушка за такое по голове лишний раз не погладит, а может и прилетит нагоняй какой. Она человек терпеливый, но сынок ее явно по тонкому льду ходит, да пируэты делать умудряется. При всем уважении, но крики не самого цензурного характера в три часа ночи из-за слитого раунда — это борщ, не ее фирменный со свеклой, а попросту борщ. А он человек простой, добрый в какой-то степени, и даже знающий, где правильно в слове «свекла» делать ударение. Человек, которого посчитали нужным отвлечь от чтения какого-то несчастного поста, случайно попавшегося ему в ленте новостей, с тупой шуткой — по-идиотски тупой то есть, такой, что тут же приходится отписываться от выложившей его группы. На цветные флаеры, что ему всучили, выгибает бровь, мол, что это, а главное зачем оно ему нужно. Миловидная девушка глаза отводит и одну русую прядь за ухо заправляет, ей неловко, но видно не настолько, чтобы оставить идею подойти к нему. — Это первый анонс для Дня Весеннего Равноденствия, нужно раздать на большом перерыве. Или… как получится. — И убегает раньше, чем появляться возможность кипу бумаг скинуть ей обратно. — А я-то тут при чем? — выкрикнул он, стараясь всей своей интонацией внушить ей, что он самая незаинтересованная личность, и, как подвернется удобный случай, пойдет эти листовки сожжет на заднем дворе школы; по приколу. Тем более, дизайн рекламных листовок такой себе — на троечку, в художественном клуб зайти бы, да дать по шапке за эту неуместную композицию с луной и солнцем. — Ты хорошо знаком с Аой-сэмпаем! Передай ему, — послышалось с другого конца коридора и девушка, стуча невысокими каблуками, ушла из поля зрения, заворачивая за угол. В эти две-три минуты парень испытал, как сквозь него прошли горячие токи злости, непонимания. Прошли и оставили в нём подавляющее, почти горестное осознание, что будучи ни коем образом не причастным к студенческому совету, он принимает, что есть самую непосредственную роль в этом ужасе организационно-школьных будней. Ямабуки Лемон — ученик старшей школы Академии Камомэ, не самый прилежный, но с каким-никаким потенциалом, или, как утверждают осведомленные люди, распиздяй уровня «аматер». Ну бывало пару раз пропустил уроки матеши из-за того, что всю ночь гонял в колду. Но претензии, он считает, надо высказывать тем, кто решил, что в пол девятого вычислять дискриминант — это то, чем он готов заниматься. На английском вон поспать хоть можно. И даже так оценки у него были, как не посмотри, приемлемые. Дело могло быть и в природной смекалке и в том, что он дружит с самым умным ботаником в классе. В чем конкретно — он не знал; верил в первое, но не отрицал второе, как аксиому их дружбы. Началась она с угроз битой, странных откровений на крыше школы и криков о безграничной ненависти. Дошла же она, к его великому сожалению, до той стадии, когда Ямабуки неизменно ассоциировался у людей с Аканэ-куном и они просили передать всевозможные бумаги. А он в посредники между студ. советом и голосом народа не нанимался — увольте, ну или классическое: «Я вам не сова!». И если бы его задача заключалась исключительно в том, чтобы передать то-то, попросить за кого-то, напомнить это, то это не было бы проблемой, но все далеко не так. В свой акт благородия он за годы дружбы умудрился поместить такие пункты как: помощь в подготовке помещений, костюмов, баннеров, размещение рекламы в социальных сетях, установление виндовс на старом оборудовании в компьютерном классе и еще пару тройку (десятков) пунктов. Понимает и принимает, что если в художественном клубе сгорит дедлайн и они в сроки не предоставят плакаты, то этим займется дуэт, — как придумал Ямабуки, — «скрупулезные». Аканэ весь из себя такой: с заправленным галстуком, выглаженным воротом рубашки и механическим карандашом твёрдостью «Аш», торчащим из кармана брюк, — скрупулезный. А Лемон просто от несправедливости жизни скоро будет вытирать скупую мужскую слезу в рубашку товарища. Баланс. Еще бы Аканэ не умудрялся жаловаться на складки, а так да — они команда. И только из глубоко уважения к сокоманднику он идет не в сторону выхода и долгожданной свободы. Смысла рыпаться уже нет — вот он, вот его не прямые, но отчего-то прямо таки на него направленные, обязанности, и вот плюшки, которые он получает за свой труд. Условности скорее, ибо бартерная экономическая модель в реалиях современного мира неустойчива и показывает себя с худшей стороны, но в школьной иерархии смотрится как никогда сносно, правильно. Поставить танец для конкурса «Мисс Академия Камомэ две тысячи нного года» за оценку? — да, без проблем, а подскажите танец в стиле контемпорари или обойдемся классическим хип-хопом? Но есть и преподы принципиальные: за красивые глазки и включение в список жертвенников, самопровозглашенных благотворителей добровольцев, то бишь волотеров, баллы тебе не нарисуют. И ты хоть тамадой стань и свадьбу в стенах нового корпуса проведи — без толку. Да и экзамены мельтешат на горизонте, да так ярко, что в сетчатку глаз врезаются сильно и доходят до извилин мозга, которые нет-нет да и задевают отдел отвечающий за совесть. А тут банально и просто: грустное лицо матушки, что с этого момента и во веки веков разочаровалась в своем дитя, и появившиеся отработки на каникулы, не вписывающиеся в его планы. Думая о своем, о вечном, он направился прямиком в кабинет студ. совета, где по своему обыкновению обитает Аканэ-кун, да так убедительно обитает, что сомнений не вызывает — он возжелал пустить корни в паркет кабинета и врасти в него, как дерево какое. Когда в поле зрения попадает искомая дверь, он планирует после всего уже дома найти самый отбитый квиз-тест, какой только сможет, на тему «Какое вы дерево?», и скинуть рыжему. Хочется даже сотку поставить, что четырехглазому наверняка со всей присущей ему душнотой и педантичностью выпадет какой-нибудь точно такой же древнейший баобаб. Хотя он ведь дуб дубом, но как утверждали классики, а именно достопочтенный мисье Высоцкий, всякий недалекий человек может перевоплотиться в баобаб. Стоит задуматься. Напомнить бы, что этим днем по полудню стояла ясная, теплая весенняя погода. Солнце весело горело в небесной выси, в воздухе царила легкая невозмутимость: листочек на деревце не шелохнется… Тихо было за дверью кабинета студенческого совета, тихо было и внутри уже, здесь, тихо кругом. Только и слышны щебетанье птичек, прыгавших по кустикам школьного сада, да лившаяся с поднебесья вольная песня жаворонка. Луч солнца проник сквозь прикрытые жалюзи и упал на заваленный бумагами стол. В унисон на пару с жаворонком тиканье настенных часов стояло в ушах неприятным набатом. Взгляд на часах волей-неволей останавливается, Лемон уставился на них, глупо моргнув: большая стрелка перевалила за грань трёх часов дня. В лучах солнца были видны медленно проплывающие пылинки. Кабинет просторный и светлый. Мебель здесь была приволочена из других классов, от того она старинная, местами обшарпанная, испещренная морщинками видимо столетий школьной жизни. Два длинных стола, передвинутых на середину комнаты, заваленных до отвала: от бумаг варьирующей важности, до подозрительного вида черного матерчатого чехла. Рядом висит пробковая доска, предназначенная для размещения бумажных носителей с помощью кнопок и булавок, информации на которой ни убавить ни прибавить — изрядно, даже взгляду не за что зацепиться. Чуть дальше на подоконнике возле окна — зажженная палочка благовоний. Тонкий колосок дыма с запахом корицы должно быть успокаивал нервы, но Ямабуки заинтересовался вопросом другого характера: быстрый взгляд на потолок дал ответ — оптический датчик пожарной сигнализации заклеен скотчем. Чаемый ранее Аканэ-кун нашелся не сразу: оказался у книжных шкафов слева от двери, соответственно с огромным пылесборником, именуемым книгой. Ни один — в двух шагах от него глава и президент студ. совета, принц школы, кумир многих разбитых сердец, а-ля главная шишка сия помещения и всего исполкома — Минамото Тэру. Стоят близко. Со стороны сцена могла бы выглядеть забавно, будто бы подчистую слизанная из какого-нибудь дешевого романтического кинца, сценарист которого отчего-то считает вершиной комедии ставить столь неловкие сцены в свой фильм и выдавать это за «гений кинематографа», но актерка подводит. Она, знаете, на троечку — Аканэ вон стоит весь красный, пылающий и взгляд отводит. На принца без слез не взглянешь, — сугубо твоих от того, что у главы рука тяжелая, — но заметить, как тот покраснел как маковый цвет не сложно. Тут даже глаза не закатишь обратно к мозгу — как предсказуемо. И что останется? Лишь голубой туман, Что от огня над пеплом встанет в поле. Вспомнилось продолжение все того же стихоплетства Оно Комати. Вовремя. Да, несомненно, его проблема — не постучал. Но он тут вообще-то жертва независящих от него обстоятельств, будьте так любезны, впишите в протокол. — Я это… Меня листовки просили передать, — неловко улыбнулся, похлопал глазками, мол я сама из себя невинность, уберите оружие, президент, умоляю. На подкорке сознание отложилась истина последней инстанции — свидетели долго не живут, а на него таперича сам некоронованный принц школы смотрит с легким прищуром, прямо, испепеляюще. Тут только для наглядности эти листовки бросить на стол и остается, честно. — Раздать надо сегодня… — беглый взгляд на настенные часы, — ну точнее, завтра. Как получиться. — О, спасибо, — отозвался Минамото легко огибая стол, садясь рядом возле всего того же подозрительного черного чехла, пододвигая к себе флаеры, с минуты рассматривая. — Как раз хотели уже пойти в художественный клуб и потребовать их в срочном порядке выполнить указания, а они вон — молодцы, все в срок сделали. — Удивительно, — произнес Аканэ медленно и веско расставляя слова с легкой хрипотцой в голосе. — Спасибо, Ямабуки. Сегодня передам в старостат, пусть в классах раздадут, а то им заняться очевидно не… — Аой, а даты Хигана разве с четвертого апреля? — вклинился в беседу Минамото, хмуря брови. — Что за бред? — непонимающе покосился на него Аканэ, подходя к столу ближе. Президент в свою очередь, не чураясь гневной реакции своего подчиненного, продемонстрировал листовку, где черным по белому красивым шрифтом стояли две одинаковые цифры: ноль четыре и ноль четыре. Тут даже Лемон при всем своем напуском равнодушие не смог сдержаться: прыснул от смеха в сжатый кулак, даже жалея, что стоял все это время поодаль и не видел застывшую мину на лице друга. Чем больше Аканэ смотрел на лист, тем больше лицо его становилось все мрачнее. Глаза бегали с одного угла на другой, но не изменено останавливаясь на дате; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Гнев всплывал в нем и держал его точно в тисках, вместе с предчувствием серьезного разбора полетов для всего творческого клуба. Хотя судя по тому, как сердитого блеснули карие глаза, надо надеется, что столь грубая ошибка не выльется в поножовщину. Напротив его реакции президент Минамото стоял по-своему, — отчаянно, — спокойно, лишь наблюдая из-под опущенных светлых ресниц за мимикой своего заместителя. Ну скажем прямо, зрелище занимательное. Губы принца чуть дернулись в улыбке, а в глазах появился нездоровый блеск. Ямабуки подумалось, что это уже что-то истерично-нервное, поэтому не придал этому особого значения. Дескать, безумие передается и по голубой крови, будьте настороже, самопровозглашенный наследный принц. Если не двинется король, окружение тоже останется на месте — цитата. Но что делать, ежели король, и правда, двинется? Минамото лишь обвел их взглядом, подошел к Аканэ, и, похлопав того по плечу, сказал что-то похожее на «разберись до завтра». Лемон особо не слушал/слышал/вслушивался/вникал, внимание его завлекла спокойная синь неба в глазах Тэру Минамото, там где-то глубоко блуждала уверенность в своих действиях, словах. Такая, что Ямабуки бы позавидовал: ситуация у них патовая, тут без сомнений. Они все продолжали диалог, — монолог скорее, — где от заместителя требовалось только в нужный момент кивнуть, да кинуть угрюмое «ладно». На одном из последних утвердительных слов Минамото расцвёл, сверкая ехидной улыбкой, похожей больше на оскал, но Лемон точно не уверен — ему, если честно, все мышцы, отвечающие на лице главы студ. совета за эмоции, покажутся зловещими, когда тот так смело произносит в одном предложении «до завтра» и «разберись». Походу, Аканэ разделял его взгляды на ситуацию, поэтому, когда дверь за спиной президента захлопнулась, он повернулся лицом к нему и одними губами произнес: Это пиз..

***

Да, несомненно, когда к делу подключается, потрепанный жизнью на дне пенала, корректор, все пошло куда быстрее. И непонятно в этом хаосе чей он конкретно: Аканэ привычку ошибки делать в тетрадях не имел еще со средней школы, а Ямабуки проще всегда зачеркивать легкими прямыми линиями. Поэтому как корректор попал в их руки — загадка. Но времени на абстрактные теории, как это не грустно, нет. Флаеров меньше не становилось, как он измученно не посмотрит на стопку. От этого час от часу не легче. Решено было не переделывать листовки полностью, с самого начала, потому что, при всем уважении, будь у них, хоть волшебная палочка из остролиста, да с сердцевиной из пера феникса, успеть за несколько часов наклипать объемное количество (около пятидесяти, считал Аканэ) флаеров — невозможно. Получилось бы, будь у них хотя бы материалы необходимые; тот же цветной принтер из воздуха не возьмется. Поэтому замазать неправильную дату и написать поверх новую — казалось, идеей оптимальной. И вот второй час кряду они сидели и разбирали этот ужас дизайнерского решения, делая его на худой конец хотя бы относительно правильным. Страданиями было решено заняться в доме Аканэ, причины понятны — до него ближе. Хоть и от неудобств они отнюдь этим не избавились: в комнате есть достаточно длинный и широкий стол, но компьютерное кресло всего одно. От долгой работы, которая очевидна им предстоит, сидя на табуретке, что заманчиво стоит в углу, болит спина/зад/душа. А сесть на коленки друга ну совсем не варик — пока не в настолько близких они отношениях; что со временем, по правде, можно было бы и исправить. Но Лемон человек чести, не забывайте, жаловаться на легкие трудности в жизни вслух он не привык, — для этого зарегался в твиттере, — поэтому сильно не парился. Тем более нашлась неплохая альтернатива — кровать. С ногами залезть на нее, не беспокоясь о сохранности порядка постельного, ему показалось хорошей идеей. Правда, Аканэ не переставая бубнил о том, что исправленные листовки из под его пера таким образом получаются кривыми и не разборчивыми, да и как-то недружелюбно косился на открытый стержень маркера рядом с белой наволочкой, но Ямабуки на это лишь отмахивался. Все во благо его здоровой спине/заду/душе. Но в целом прибывать здесь, то в роли гостя, то неудачливого сокомандника, как выяснилось спустя несколько лет дружбы было недурно, сносно, и наверняка даже оптимально хорошо. На восемь из десяти, если задуматься. Два балла скинуть по-любому из-за хозяина комнаты — ну мина его кислая настроение никак не поднимает, что уж поделать. А вот за чай от Аой-сан и за пятую плойку, что соблазнительно стояла рядом с компом, он бы и душу продал; ну и там дальше по списку — спину, зад… Особенно за консоль, у него-то «четверка», что не так уж и плохо, но под ложечкой сосет знатно. PS5 – это актуальная и современная консоль нового поколения. От поддержки PS4 практически отказались, многих новых игр там уже не будет в помине, да и в большинстве тех, что выходили под «четверку» есть определенные улучшения: где-то убрали ограничения кадров, где-то повысили разрешение, а где-то и вовсе графику апгрейднули. А Лемон, кстати, пытался на этот счет не парится, со всей своей флегматичной натурой, и ИксБокс себе взял из актуального поколения. Подписка куплена на три года, игры через Аргентину дешевле, нет танцев с бубном с аккаунтами, чем пользователи «пятой» плойки похвастаться не могут. Поэтому положение вещей его устраивало, тем паче Аканэ-кун клятвенно обещал после своей неминуемой кончины завещать ему консоль за ненадобностью. Жаль только четырехглазый наотрез отказался умирать так сразу, пока полностью не пройдет третьего «Ведьмака» (ну или на Аой не женится, тут уж у кого какие приоритеты), но Лемон терпением был не обделен — подождет. — Может хватит отвлекаться? Даже поворачиваться не надо, Лемон и без этого в красках может представить недовольное лицо друга, тот себе в проявлении эмоций не отказывал никогда. Особенно если злился. Особенно если на него. Лемону было, от чего отвлекаться на самом деле: последние полчаса он сосредоточенно искал, на что бы потратить накопленные карманные, и пока метался от нагрянуть в Мак сегодня вечером вдвоем с умником до какой-то игрули в Стиме по акции — больно заманчивая была обложка. Однако повернуться все же пришлось, настойчивый взгляд приятеля жег спину. — Ну что? Неужели, перерыва для великого и всемогущего исполкома не будет? А как же обед? — Он был, — вздыхает Аканэ, глянув на наручные часы, — час назад. Эта информация настораживает, так как стопка на столе, которую они окрестили готовой продукцией к реализации, выглядит явно меньше, чем та, которую они окрестили дизайнерским бредом сивой кобылы. Хотя второй стопки по плану уже должно было не быть и в проекте; но план составлял Аканэ, а у него слишком оптимистические взгляды на работоспособность их дуэта. — А послеобеденный перерыв? — предлагает лениво, покачивая ногами в воздухе, думая о своем, о высоком. У него сейчас задача сложнее некуда: надо достичь вселенского равновесия и не дать маркеру упасть с переносицы. Тут не до маразматических идей студ. совета, поверьте. Ноги свисают с кровати, листовки разбросаны в беспорядке, а корректор даже искать нет смысла, где-то в складках одеяла затерялся. Ну и туда ему дорога, как говорится. А послеобеденный сходи-ка ты нахуй не хочешь? Нет ну, конечно, уважаемый и благонравный Аканэ Аой так бы не выразил все то презрение, что испытывал к другу. Но это безусловно читалось в том взгляде, которым он окинул Ямабуки с ног до головы, выгибая брови. Да так отчетливо читалось, что Аканэ нет-нет да и поглядывал на балкон, видно продумывая куда девать труп, вдруг что. Ямабуки знает, что там есть старый доисторический ковер; узнавал так для проформы, в целях не препятствовать базовому инстинкту самосохранения. Для того, чтобы Аканэ покрыл его трёхэтажным матом и без почестей отвесил увесистую затрещину нужно что-то более существенное, ну хотя бы, чтоб маркер все-таки скатился с носа и упал. — Издеваешься? — отворачивается, делает вид, что исправление флаеров самое захватывающие занятие, которое он только может представить. Не правдоподобно, кстати. Хотя тут больше дело не актерских данных, — они, помним, у него на нуле, — а в том, что занятие это что ни на есть самое унылое на свете. — Никак нет, приятель. — Лемон, успевший улечься на кровать с ногами, закинул руки за голову, задумчиво созерцая уже изрядно темнеющий в полумраке потолок, блаженно выдохнул. Тленное ленивое тело стремглав сопротивлялось его потугам во вклад в общее дело. Распластанное на постели, широко раскинув конечности. Пожалуй, он занимается расширением территории — и так можно сказать; ноги разбрасывает по всему периметру, задевает все, что можно и нельзя, а носочком стопы еще и умудряется достать до кресла Аканэ. На достигнутом результате, Лемон считает, нельзя останавливаться. — Я ж прям в восторге от времяпрепровождения с тобой и этими бумажками. Наслаждаюсь. — Ага, смешно. — Смешно, что я все еще не сбежал от тебя в окно с этими твоими замашками на мистера «Я самое педантичное лицо всего исполкома, уважайте меня». — К твоему сведению, педантичность — это не оскорбление. — Для кого как. — Пришлось надменно фыркнуть, смерив, повернувшегося к нему спиной, Аканэ уничижительным взглядом, чтоб сам понимал, что это говорит о нем, как о человеке. Как о личности. Как о дереве; ну баобаб же стопроцентный. Признаться честно, Лемону скучно, вяло, нудно, неинтересно. Накиньте еще пару синонимов для точного описания, если понадобится, а его писательский слог на этом все — отчалил. Такое чувство странное, заплесневелое возможно, когда у тебя из развлечений остается только думать, размышлять, да вспоминать события всякие. Так получилось, что под влиянием Аканэ с его назидательскими замашками Лемон, к глубокому сожалению, не предавался обыкновенным подростковым удовольствиям, называемым кутежами. Но и для этого его образа святого праведника был свой определенный конец. Ямабуки случилось уже в эту зиму раз участвовать в таком увеселении, и он вынес из него не совсем приятное чувство.  Пригласили его на самую обыкновенную для таких сборищ квартиру через знакомых знакомых, да пообещали веселья и целый ящик пива. Человек двадцать было в том месте, подавляющее количество которых составляли школьники, дорвавшиеся до прелестей взрослой жизни — пива. Лемон не сильно задавался философскими вопросами о ценностях молодежи и современного поколения, ибо он все еще честен с собой — был он там точно по такой же причине. Слишком яркое освещение и обыкновенное казенное убранство парадных комнат сначала действовали так охладительно на все это молодое общество, что все невольно держались по стенкам, исключая некоторых смельчаков и пару студентов, старше тут всех на три-два года, чем они весь вечер и пытались щегольнуть. Один из них, брюнет с выраженным британским акцентом, уже расстегнув олимпийку, казалось, находился в одно и то же время в каждой комнате и в каждом угле каждой комнаты и наполнял, казалось, всю комнату своим звучным, приятным, неумолкающим тенором. Как только был выпит целый стакан хиппосая, одним глотком, так чтобы, знаете, с головой окунуться во взрослую жизнь, уже чьи-то незнакомые руки наливали другой и другой, в висках стучало, кругом все кричало и смеялось, правда, не только не казалось весело, но Лемон был даже уверен, что и ему и всем остальным было скучно и что он и все только почему-то считали необходимым притворяться, что им очень весело. Не притворялся, может быть, только тот студент-британец; он все более и более становился румяным и вездесущим. Мало, что помнилось с того вечера, может шум в ушах и звон бутылок, или скрипучий голос малолетки, что приперся с гитарой и до трех горланил «Золотые хиты 90-х», но в воспоминаниях осталось, пожалуй, самое главное: что в продолжение всего этого вечера беспрестанно чувствовалось, что он очень глупо делает, притворяясь, будто бы ему очень весело, будто бы Ямабуки любил очень много пить и будто бы и не думал быть пьяным, и беспрестанно чувствовал, что и другие очень глупо делают, притворяясь в том же. Скука губительна, но притворством от нее не избавиться, поэтому он по большей части забил. Он в таких марафонах участвовать теперь не собирался. — Н-да, а что там Аой говорила? Что восхищается работой совета? — На этих словах Аканэ застыл с открытым маркером в руках, с такого расстояния походивший малость на ледяную статую. Он медленно, как в замедленной съемке, потер шершавыми ладонями застывшее маской лицо, расслабил плечи и, стараясь держаться как можно беспечнее, обернулся, полностью уделяя Лемону все свое внимание. А Лемон что? А Лемон продолжил, обводя разбросанные листовки взглядом: — А ты ну… Не слишком перебарщиваешь? Это его волновала не в последнюю очередь, так как из-за Аой им теперь приходится несколько часов тратить на всю эту бессмыслицу. А могли бы в колде сейчас побегать и, наверняка, слить какую-нибудь однокалиточную катку. — Ямабуки ты.. дошутишься же, понимаешь? — это уже звучит угрожающе, А впрочем, чем черт не шутит? А у Лемона целый сборник анекдотов на любой вкус и цвет. — Ну, могу первую в незачет: Едут два гея в автобусе. Первый говорит второму: «Давай прям здесь…». Однако вскоре послышался негромкий скрип колесиков кресла по паркету. Подъезжая молниеносно к кровати, Аканэ резко замахнулся правой рукой, намереваясь нанести оздоровительного леща другу, но по инерции сдвинулся в бок, из-за чего удар соскользнул и пришелся на плечо, чем Лемон воспользовался мгновенно, порывисто поднимаясь, ухватив чужую руку в крепкой хватке, и кинул ноги на стул таким образом, что не сдвинуться теперь с места основательно. Аканэ отличался хорошей физподготовкой, поэтому для проформы Лемон не только поймал его кисть, но и выполнил захват, одной рукой останавливая движение противника, поймал, другой помог и контратаковал, после начал выворачивать. Аканэ возмущенно мычит, но не успевает отстраниться и отдернуть ладонь, двинув при этом по макушке, как Ямабуки ставит руки на подлокотники кресла, фиксируя его в одном положении, и наклоняется ближе. Вот он и попался. Ямабуки слышал частое, фыркающее дыхание Аканэ, видел его страшные белки и остро блестящие зрачки глаз, чувствовал, что от напряжения мышцы его начали мелко дрожать, но он уже понимал, что безумный огонь с каждым мгновением потухает в искаженном от злости лице. — Так вы реально мутите, да? Ты и президент, — уточняет на всякий, хотя по глазам видно, что необходимости в этом нет. Аканэ молча, долго смотрел прямо в глаза напротив, а может быть куда-то дальше, в глубь — выразительно приподнял бровь. Когда на него падал его тяжелый масляный взгляд, он шевелил плечами, сгибал шею и отводил глаза в сторону. — Мозгами тронулся? А Лемон уже видел что-то подобное; что уродливые, полупьяные люди также таращат глаза с тем же туповатым удивлением. Только вот Аканэ не пил вовсе, но глаза его блестели каким-то особенным блеском, ежеминутно меняя цвет и выражение. — Ой, мне-то не заливай. — Ой, все. Тут его с силой толкнули в плечо, наваливаясь всем телом, опрокинул обратно в постель. Посадка получилась мягкая, поэтому возмущаться долго не пришлось. Единственное — точно в голову прилетел маркер, но это уже издержки дружбы, сами понимаете. — А брак будет, не? — Боже, блять, нет! — Аканэ пыхтит там со своего угла, да умудряется в одном предложении и нецензурную лексику использовать и к высшим силам обратиться. Ну что за человек! — Да и в любом случае, не получится ничего, ни брачный союз, ни там… Ночь… Если меня за невыполнения прямых обязанностей прикопают на заднем дворе школы. Смех, рвущийся из груди, получилось сдержать лишь на пару секунд. Не выдержав, он от души рассмеялась, откинувшись на кровать. Затем устремив взор на потолок комнаты, Лемон после длительного молчания заговорил коротко и по делу: — Го в колду на спецухе? Ответ не заставил себя долго ждать; Аканэ потребовалось сделать всего три оборота на стуле, чтобы обдумать столь заманчивое предложение. — Включай.