Месье Противоречивый.

      Иногда с Ван Гогом сложно. И не «иногда», а практически всё время, ведь каждые десять минут с ним ощущаются как эмоциональные американские горки. И не просто «сложно», это клон просто невыносим. В отличие от своего клона-отца, он мог извергать свой словесный понос часами, после чего молчать сутками. И даже тогда он хотел, чтобы Гоген был рядом. Невыносимый и странный Ван Гог.       Сейчас он обвил своими костлявыми ручками руку Поля, да так крепко, что она успела замлеть. Винсент напоминал назойливого кота в такие моменты. Кота, который лезет к тебе на грудь, как бы ты его не отпихивал, который в итоге сядет прямо на лёгкие, затрудняя дыхания. Ван Гог держал только руку, но каким-то образом всё равно умудрялся душить друга. Гогена это раздражало. Он сидел с самой кислой гримасой, на которую был способен, но ничего не предпринимал. Лишь изредка шептал что-то неодобрительное.       А ведь Поль ненавидел его, правда ненавидел. Эти странные, скрюченные пальцы, тонкое и неслакладное тело, хриплый голос, взъерошенную копну рыжих волос, и это тупое, угловатое лицо, с этим тупым, плаксивым выражением. Он был точной копией оригинального Винсента за исключением роста и имеющегося левого уха. Хотя, Поль не сомневался, что когда-то Ван Гог и его отрежет.       Гоген не мог говорить с ним иначе, чем сквозь стиснутые зубы. Не мог смотреть без пылающего жара ненависти в глазах. Не мог дотрагиваться без попыток ударить. И, всё же, он не мог уйти. Винсент держался крепко. Впивался в его кожу когтями, зубами, всем, чем можно, лишь бы тот не исчезал. Поль бы не выбрался, как бы он этого не хотел.       Он снова извивается под цепкими ручонками Ван Гога, и его это явно бесит. Он шипит, усиливая хватку.       — Ну же, — ласково, почти промурлыкал клон, пытаясь заглянуть в глаза Гогену — останься ещё ненадолго. Мне так много нужно рассказать… — а затем делает ещё больнее, сжимая руку, наверное, до синяка. «Жертва» с досадой кусает губы и откидывается назад от резкого усиления боли, и Винсент, по неизвестным причинам, воспринимает это как одобрение.       Ему всегда было что рассказать, но при этом он был невероятно молчалив. У Гога особо не было друзей, так, приятели вроде Юлия и Иисуса. Поделиться чувствами и мыслями было не с кем. А ведь в нем так много копилось!       А потом появляются свободные уши в виде клона человека, с которым дружил твой оригинал. И тогда художник просто взорвался. Он говорил много и часто, говорил постоянно, и настолько это уже приелось, что его речи превращались в монотонные и нечленораздельные потоки. А потом он замолкал, словно исчерпал свой лимит слов. На самом деле, Поль ненавидел эту тревожную тишину больше, чем надоедливые разговоры. Это ощущалось как затишье перед бурей. И каждый раз это ощущение было не напрасным.       — Я не хочу, — пробормотал Гоген, всё ещё жмурясь, но чувствуя, как его тело привыкает к боли. Другой художник моментально замолкает, вопросительно посмотрев на товарища — Я устал. Я тебя даже толком не слышу. Давай не сейчас?       Гоген почти умолял. Винсент был непреклонен. Он отпустил руку, вместо этого схватив подбородок друга (ну, как он сам смел предположить), заставив того посмотреть на него. Его хватка сжималась, как тиски, голос резал, как кинжал, но его взгляд был самым нежным из всех, которые он когда-либо дарил Гогену.       — Почему не сейчас? Что-то не так? Я сделал что-то не то?       — Нет…нет, нет, — он мычал, пытаясь оттянуть его руки от своей челюсти — Я же сказал, я устал, и…       — От чего ты устал?! Почему не хочешь слушать?! Говори! Говори же!       Удары Ван Гога, хоть и приходятся на лицо и несут в себе откровенную ярость и отчаяние, совсем не больные. Гоген легко уворачивался, а когда он смог встать и Винсент больше не мог дотянуться до его лицо, он начал пинать старшего ногами по икрам, заставив того только похмуриться. Совсем не больно, скорее, неприятно. Винсент плакал. Гоген, постояв ещё с минуту, схватил куртку и ушёл.       «Последняя капля», — уверяет себя Поль, уходя. Он часто себе это говорит, но в этот раз он уверен. Нельзя, чтобы это продолжалось. Это длится слишком долго, слишком плохо влияет на них обоих, выглядит слишком неправильно. Гоген с самого начала знал, что всё так и будет, просто Гог, бестолочь, не слушал. Но теперь он уходит. Последний раз. Подряд.

***

      — Мне правда жаль, Поль. Серьезно, извини. Может, встретимся сегодня?       Винсент кусает губы, шатаясь на кровати во время звонка. С той стороны трубки он не получает никакого ответа, и делает вывод, что Поль, вероятно, просто взял трубку и ушел в другую комнату. Но Поль слушал. И ему было мерзко.       Извинения от Винсента давно не воспринимались как извинения. Это было чем-то омерзительным. Извинение как рвота извергались из его рта, оставляя горячие следы на полу, на нем самом, на обуви всех окружающих. Липкая, грязная, вонючая смесь из всего, что накопилось внутри клона. Мерзость. Лужа перестает в болото и Ван Гог уже тонет в ней, но вместо того, чтобы тонуть самому, он топит в ней и товарища, искренне спрашивая «Почему не уйдешь?», окуная его в эту гадость с головой. Гоген чувствовал это. И от одной мысли у него крутило живот.       — Я всё сказал. Я не хочу продолжать общение. Ты бесишь. Пока.       Первым трубку вешает Ван Гог.

***

      Утро выдалось хорошим. Птички, солнышко, немного снега… Поль не любил снег, но такой пейзаж ему нравился. Даже идти в школу не казалось такой мукой.       Спускаясь вниз, он обнаруживает небольшой бумажный свёрток у входной двери, и любопытство преодолевает его. На свёртке не указано адресата, поэтому Гоген решает взглянуть хотя бы одним глазом.       Там лежало ухо. Отрезанная ушная раковина. Скользкая, окровавленная и ещё теплая. Никакого письма к посылке не прилагается, но художник уже знает, от кого этот презент. Когда шок и рвотный рефлекс были уняты, Поль передаёт бывшему товарищу огромную упаковку бинтов в обмен на общение больше не разговаривать с ним.

Никогда.