Увядшие цветы

      Сегодня вечером будет сильный снегопад.       Почему я так уверен, сказать было трудно. Может, интуиция, шестое чувство или сверхспособность. Я мало знал о себе, чтобы сказать наверняка. Новый день — новое открытие. Сегодня утром я, например, узнал, что отлично пою. Произошло это, когда в таверне принесли эль по новому рецепту. Так нахрюкался, что не заметил как запел. Сослуживцы потом ещё долго болтали, какой у меня глубокий голос, прям как в театре. Вот дурость.       Я менялся каждую секунду. И в этом была вина такого поганого изменчивого мира. В детстве я был нескладным мальчишкой, лелеющим мечту о службе королю. В юношестве я вытянулся, начал привлекать напыщенных светских дам, но продолжал кланяться королю. Сейчас же я остался без дома, имени и семьи, но всё же стою рядом с замком и покуриваю дорогую сигару, подаренную Ури.       Выпустив дым, отдающий непривычным запахом сухих цветов, я размял шею. Всё же весь день стоять головой кверху не самое приятное занятие. Но для человека, готового отдать королю жизнь в любую секунду, мне не на что было жаловаться. Платят неплохо, а людей убивать не в тягость. Всё же это было заложено в моих генах ещё в утробе матери.       Ладно, не всё во мне меняется. Я всё ещё истинный Аккерман и всё ещё служу истинному королю. Отец бы гордился, только кормит в земле червей из-за собственной дочери. Сама-то под богачом каким-нибудь сейчас, живёт припеваючи, кутаясь в шелка и слушая сопливые сказки.       Странно, но мне было неприятно вспоминать то, что произошло десять лет назад. Будто я не получил то, чего хотел. Я хотел служить королю, быть единственным в своём роде, знаменитым последним Аккерманом. Но вспоминать сестру почему-то было в тягость. Какое-то клокочущее чувство в левом лёгком, словно затянулся палёным табаком. Злость и обида давно вытеснили братскую любовь, да и вряд ли она когда-либо была. Так, вылезли из одной женщины.       Подул проклятый ветер, разнося белоснежную пыль, словно соль, а я чуть шляпы не лишился. Зябко стало, надо бы зайти внутрь, только вот король не разрешал. Его слово — закон. Скажет замёрзнуть насмерть — замёрзну. Так заплатит больше.       Возможно, изменился я полностью. Не осталось во мне подростковой наивности, блещущей амбициями и патриотизмом. Остались душа наёмника и сердце серийного убийцы. Заплатил бы кто больше короля — так тотчас бы помчался. Разница лишь в том, что богаче короля нет никого, поэтому я и остался лелеять учения отца из прошлого. В аду зачтётся, рвать плоть будут понежнее.       Во двор выбежали какие-то сопляки. Детишки Рода и, может, ещё из их свиты. Плевать. Ещё молоко на губах не обсохло, чтобы мне приказы отдавать. Можно использовать их как предлог, чтобы свалить нахрен с этой холодрыги. Вроде как выгляжу я не презентабельно, не гоже детишек пугать бандитской рожей. Ещё в штаны наделяют, а мне стирать. Хотя… Если заплатят раза в четыре больше, то можно и постирать. Что я, мало дерьма детского насмотрелся?       Я выдохнул дым и собирался было уйти, пока не начался снегопад. Одежда намокнет, липнуть к телу будет, сушить её потом, дрова тратить. Пусть платят, богатые болваны. Кто-то же из нас быть ими должен. Скрипучими шагами, выбросив сигарету, поплёлся я в сторону главных ворот. Пришлось шляпу придерживать. Ветер усиливался, разбивался о заснеженные крыши и падал белыми валунами. Детишкам вряд ли бы разрешили бегать тут в такую погоду — значит, маячат здесь без разрешения. Ещё хуже, повесить на меня могут, что это я типа их пустил во двор. Будто это я нянька, а не старая кляча с горбатым носом, так и норовящая обложить меня ругательствами. Я же такой страшный, детей пугаю…       В моём детстве бояться отца было обязанностью. Он мучил нас с сестрой бесконечными тренировками и внушал рабское мышление. Ой, извините, Аккерманское. Может, сестре бы это пошло на пользу, но я, ведомый детскими мечтами, видел кумира, этакого бога, нерушимого и недостижимого идеала. Я боялся не стать таким, каким он хотел меня видеть. А в итоге в отца и превратился. И внешне, и внутренне, я — его перерождение. Пусть падут Стены, но мне хочется от этого блевать.       Стоило мне на секунду повернуть голову в сторону сопляков, как мне в лицо прилетел снежок, как в глупой книжке. Покрасневшее от мороза лицо теперь вовсе походило на помидор. Детишки сначала испугались, а потом завалились на землю и рассмеялись, узнав во мне не обычного злого мужика, а раба их королевской задницы. Над слугой и посмеяться не грех — так, благо.       Я не злился на них. Это просто кучка мышек, которые через пару лет будут вылизывать мне пятки, чтобы бравый Аккерман защитил их от недоброжелателей. Может, им когда-нибудь стану и я, если они не перестанут так громко смеяться. И где манеры их королевского носа? Даже меня им учили, а я ведь всего лишь грязь из-под ногтей.       — Хороший бросок, Ваше Высочество, — прорычал я, понятия не имея, кто именно это был. Может, сын поварихи, а может, дочь швеи. — Удачно время подгадали.       — Господин Аккерман, вы на нас не обижаетесь? — детский голосок скрипнул, будто снег под ногами. У мальчишки голос ломается, забавно.       А ещё более забавно, что они назвали меня «господином Аккерманом», словно я аристократ какой. Да, так и было когда-то, но те времена давно прошли. Сейчас же значимость нашего клана опустилась на уровень дворовой собаки, гоняющей бродячих котов. Так я себя чувствовал, когда стоял на морозе и клялся королю в верности.       — Меня Кенни зовут, Высочество, и я не обижаюсь. Что комок снега против бравого воина вроде меня? Так, пыль.       Трое мальчишек и две девчонки восторженно захлопали в ладоши. Дай щенкам косточку — так по гроб жизни благодарны будут, не зная, что на столе лежит мясо. Я был воином таким же, как моя сестра. То есть никаким. Убить парочку бездомных — мало общего с историей благородного клана Аккерман. И наше искусство, и наша сила, и наше величие — это просто буквы на потрёпанной бумаге, которую люди зовут реликвией. Мусор это всё, много денег ведь не получишь за эти вонючие книжки.       — А вы убивали людей?       Внезапно прозвучал невинно заданный вопрос, произнесённой тонким девичьим голоском. Как мило. Интересно, если я отвечу, что да, они испугаются или обрадуются? Жуткие сейчас детишки пошли — любят всякие ужастики. В своё время я любил блевотину про честь и верность, ведь воспитывали меня как истинного принца, даже портки давали соответствующие. Только даму так и не предоставили — пришлось довольствоваться деревенскими страшилищами. От одного воспоминания о себе времён вылизывающей всем задницы семьи хотелось набить рот жёлтым снегом. И то менее противно будет.       — Все воины убивают, мышата. И вы тоже будете, — посмеялся как можно более грозно я, загребая в руки побольше снега. «И все воины мстят» — пронеслось у меня в голове. Почему-то крысёнышами звать их не захотел — слишком уж чистые, как белоснежные мышата в клетке. Жаль, что они всего лишь корм для змей.       Пока мышата искали слова в маленьких головках, я запульнул в них здоровой горсткой снега. Целился я в тех, кто послабее, чтобы лишние силы не тратить. Сразу обе девчонки завалились в сугроб, а я победно ухмыльнулся, словно уложил двухметрового головореза. Один из мальчишек, одетый подороже, плюхнулся рядом с одной из девочек и принялся судорожно копать. Потом прижал к себе свою сестру-близняшку и посмотрел на меня так, будто я злодей. Хотя для него я им сейчас и был.       — Никакой ты не воин, раз решил напасть на самых слабых! — прокричал мальчишка, напрягая горло на морозе. Вот же морока… Связался с псевдоблагородным дурачком. Ещё ничего не знает об этом поганом мире, а ещё меня учить смеет.       Я подошёл поближе, скрипя тяжёлыми ботинками по снегу. Да моя нога больше, чем вся его рука, что он там вякает! Засунув руку в карман, я вынул сигару и поджёг. Медленно присел на корточки и выдохнул дым в лицо нахальному мальчишке. Он так смешно поморщился, хмуря носик, из которого текли жалкие сопли. Я любил позависать с детишками, посмотреть, как они плачут, узнавая каков на самом деле этот мир. Чем раньше — тем лучше. Все должны считать это одолжением, а меня всё равно записали в злодеи, ведь слёзы деток заливали их галстучки.       Хотелось плюнуть, только это уже немного слишком. Так жалованья лишат. Итак я этих олухов расстроил.       — Запомни, мышонок, слабых нужно уничтожать как надоедливых мух. В этом мире выживают сильнейшие, — я произносил это и не понимал зачем. Мальчишка уже убить меня хочет, зачем давать повод его родителям сделать это? — Пока ты будешь обнимать свою сопливую сестру, злодей подкрадётся и сделает так.       Я одной рукой взял небольшую горстку снега и размазал по лицу нахала. Надо отдать должное — даже не шелохнулся, стерпел, а сестру по-прежнему продолжал крепко прижимать. Мышата вокруг лишь заворожённо смотрели на эту сценку.       Не заметив для себя ничего интересного, чтобы продолжать театр одного актёра, я встал, отряхнул пальто и выбросил почти целую сигарету в снег рядом с мальчишкой. Дым ленивой струйкой тянулся вверх, будто отражая нарастающую злость мышонка. Я вновь ухмыльнулся. Сладкая месть сверкает в его голубых глазках. Мальчишка-то побольше воин, чем я сам. В мою широкую спину прилетел снежок. Я развернулся, заметно утомившись. Ещё я буду с детишками в снежки играть…       — Воин должен победить злодея! Так что готовься к смерти, титан!       — «Титан»? — Я искренне удивился этому прозвищу. Аккерманов так давно уже никто не называл. Этот сопливый мышонок не так уж и прост.       — Ты огромный как титан!       Я его переоценил. Но всё же сузил глаза, словно был готов ответить на вызов.       — И как ты меня победишь, «воин»? В слезах и соплях утопишь?       — Вот так! — Он схватил снежок и пульнул в меня. Я не стал уворачиваться — это всё ещё просто пыль.       — Слушай, «воин», я бесплатно не сражаюсь. Попроси папку-короля кинуть тебе золота, тогда и повоюем заместо прекрасной дамы.       Мышонок начал шарить по карманам, не сводя с меня своих горящих глаз. Ну прямо зверь кровожадный. Здорово я его раззадорил. Вынул несколько золотых монет и кинул мне под ноги прямо в снег. Сначала я недовольно на него посмотрел, потом наклонился и начал старательно копать снег. Там было не меньше десяти монеток — уже неплохо за сегодня. Спустя пару минут откопав все до одной, я выпрямился, готовый к жестокому бою. На лице мальчишки уже не было злости, лишь разочарование.       — Я думал, легендарные Аккерманы сражаются во имя чести короля, а не за куски металла.       — Вы слишком много думаете и слишком мало знаете, Высочество, — ответил я скучающим голосом. — Раз это «куски металла», так почему вы спите на шёлковой перине, а не на обычном матрасе?       Мышонок и вправду задумался. Вот глупенький. Я не собирался читать ему проповеди, ведь сам бы не прочь отлежаться под тёплым одеялом. Но хотелось, чтобы этот нахал ещё больше расплакался.       — Я сплю на обычном, потому что моя сестра спит на шёлковой перине.       Я притворно вздохнул и смахнул слезу.       — Как трогательно, Высочество, вы благороднейший из людей. Ваш свет осветит этот сраный мир, и мы будем купаться в блёстках и розовых соплях. Плак-плак.       Мышонок без промедления схватил в обе ручки кучу снега и со всей силы бросил мне в лицо. И как только дотянулся? Я не увернулся, довольно стерпел, а после завалился на спину, разбрасывая снежную пыль вокруг. Небо было такое чистое, но при этом серое, неприветливое, словно высохший от засухи цветок. Да, точно будет снегопад.       — Вы победили, Высочество.       Я не стал вставать и смотреть на суетящихся мышат. Продолжал мирно лежать, поглядывая на небо знакомого оттенка. Вроде у сестры было похожее платье в тот день. Надо же, куда завели меня шальные воспоминания… Выдохнув, я улыбнулся облаку пара и закрыл глаза. Было почему-то тихо, хотя детишки должны радоваться. Вдруг я снова почувствовал колючий снег на своём лице. Разлепив глаза, увидел нахального мышонка, смотрящего на меня взглядом, словно я обещал ему конфетку и сам её схомячил.       — Что тебе ещё надо, мышонок? Ты победил. Возьми у папки сахарок или чем вас там угощают, мышат. Сыром в мышеловке, наверное. — Я засмеялся собственной шутке, как это обычно бывает.       — Это нечестно.       — В мире много всего нечестного, особенно бои. Но добряки вроде тебя всегда побеждают, так что привыкай.       Это была неправда, но пусть сопляк охотнее в это поверит и свалит поскорее плакаться королю.       — Поэтому вы ударили мою сестру?       Какая же морока с этими детишками-аристократами…       — От снега ещё никто не умирал, вы же сами играли, меня побили, хотя я просто мимо проходил. Что ты мне тут про честь болтаешь, шкет? Иди в дом, сейчас снег пойдёт.       — Это я в вас выстрелил. Случайно. Надо было в меня, а не в сестру!       — Как же ты задрал… Радуйся, что твоя сестра слабачка, а не предательница.       — Она не слабачка, она просто маленькая! Старшие братья должны защищать младших сестёр!       Он прокричал это так громко, что вокруг поместья образовался купол из раздражающего эха. Вот же приставучий… Несколько белых хлопьев упали мне на лицо, парочка застыла на длинных ресницах. Я вдохнул морозный воздух и вспомнил то, что долгие годы старался забыть. Словно подползла змея и отравила меня ядом мыслей. Лежать было холодно, но почему-то так удобно. Мне не хотелось вставать. Может, умереть вот так, в снегу? Не худшая смерть для меня. Отца повесили — это было менее эстетично или как там придурки говорят.       Собаке — собачья смерть. Аккерману — рабская.       Мою мать убили мятежники, когда она сражалась за короля. Отца повесили стражники, когда он сражался за короля. А моя сестра… Я не знаю, что с ней, жива ли она вообще, помнит ли о том, что натворила. Я помню, вот что самое гадкое.       А ещё я помню белоснежное платье, ушитое аккуратным кружевом, её розоватую кожу, высеченную из мрамора и волосы — чёрные настолько, что самая тёмная ночь покажется лишь жалкими сумерками. Я считал свою младшую сестру красивой.       Но… Это был не я.       Это был восемнадцатилетний мышонок с широченной улыбкой и нахальными глазами. Он играл с сестрой в снежки и всегда ей поддавался. Он принимал гнев отца как должное, но за её наказания не мог его простить. Он отдавал последний кусок ягодного пирога, хотя любил его больше всего на свете. Он держал её в своих маленьких ручках, когда она только родилась, и улыбался. Он видел её тогда, на снегу, бледную и холодную, обложенную увядшими цветами, и мечтал забрать её боль, ведь ненавидеть он тогда ещё не умел.       Это был некто из другой жизни, в которой они с сестрой играли в снежки. Она всегда побеждала, ведь юноша по имени Кенни когда-то любил её больше золота.

***

      В затылок прилетел снежок. Колючий снег впился в кожу, падая за шиворот. Кенни подскочил на месте и начал судорожно тянуться к шее, чтобы избавиться от такого гнусного оружия. Не удержав равновесие, упал на спину, утопая в сугробе. Теперь вытаскивать снег уже не было смысла. Кенни выдохнул и рассмеялся. Выскочив из-за дерева, Кушель упала прямо на его живот и принялась закидывать снег во все открытые места. Всё это сопровождалась громким смехом.       — Попался, братец.       Кенни притворно отбивался, ведь ему ничего не стоило сбросить с себя хрупкую сестру и закопать её заживо. Только ему хотелось видеть её яркую улыбку на румяном лице. Слышать её смех и стирать слёзы, когда она читает свои сопливые книжки. Делать что угодно, чтобы отец не видел её слабой и недостойной фамилии Аккерман.       Аккерманы — воины. Аккерманы — верные псы. Аккерманы — рабы. И Кенни гордился быть одним из них.       Иногда он примерял на себя старое оружие из семейной сокровищницы, представляя, как кланяется королю и отдаёт честь. Его сердце горело таким ярким пламенем, что Кушель, бывало, боялась обжечься. Ей явно не нравилось отжиматься по сотне раз по утрам вместо привычной для дам прогулки. Отец не запрещал носить платья, но не приветствовал, ведь в нём Кушель ещё более беспомощна, чем в тренировочных брюках и с мечом.       Кенни отвёл сестру в лес под предлогом тренировки, а сам устроил бой снежками, ведь это было всяко интереснее обычного бега по морозу. Кушель воодушевилась и принялась набивать карманы снегом, чтобы иметь преимущество. Кенни ненавидел проигрывать, ведь наследнику клана Аккерман не престало быть даже вторым. Отец требовал побед и не терпел поражений, даже если победитель его собственная дочь. Кушель он всегда считал второсортным членом семьи, ведь физической силой или боевыми навыками она не отличалась.       Кушель была ещё более стереотипной девушкой, чем самые богатые аристократки. Она любила красивые платья и цветы. Делала причёски и напяливала серёжки. Читала любовные романы и мечтала о принце. В последнее время она даже начала убегать из дома, чтобы встретиться с каким-то парнем. Кенни не мешал ей, но чувствовал, что ничем хорошим это не закончится. В любом случае Кушель сможет пробудить свою силу. Любой Аккерман может.       После, когда девичьи руки устали мучить брата, она завалилась рядом, пытаясь выровнять дыхание. Она слишком слаба для воина, и Кенни это очень страшило. Если королю будет грозить опасность, разве Кушель сможет его защитить?       Небо было серое, лишь слегка напоминающее голубизну лета. Солнца давно не было.       — Сегодня вечером будет сильный снегопад, — завёл невинный разговор Кенни.       — Думаешь, отец заставит нас заниматься в метель?       — Не думаю, а знаю, сестра. На короля могут напасть в любую погоду, и мы…       — …должны его защитить, — закончила за ним Кушель. — И почему мы обязаны?       — Это наш долг. Мы сильны, потому что в нас течёт кровь титанов. Это благословение Богинь.       Кенни широко улыбнулся, обнажая зубы. Иногда Кушель пугала фанатичность брата. Он словно считал себя рабом и гордился им быть. Почему для многих Аккерманов смысл жизни — умереть за какого-то старика? С её лица исчезли все краски. Она не нуждалась в одобрительном кивке короля, уже много лет лелеяла мечту встретить мужчину и переехать к нему в особняк. Это было её «долго и счастливо». Семья, дети, спокойная жизнь — тот рай, в который она мечтала убежать, но была заперта в клетке вечных тренировок и учения о том, что её жизнь ничего не стоит, если она не заслоняет собой короля.       В романах, которые Кушель читала в тайне от отца, главные героини не хотели выходить замуж за нелюбимого, а мечтали уйти в армию и спасти мир. Какая чушь. Разве желание умереть в с окровавленным мечом в руках лучше спокойной старости в кругу семьи? Видимо, дети всегда идут наперекор своим родителям. Кроме, пожалуй, её брата. Вот он пример идеального сына.       — Кенни? — совсем тихим голосом обратилась Кушель.       — Чего? — улыбнулся брат, не повернув головы.       — А если король… прикажет убить меня… ты убьёшь?       На этот раз Кенни всё-таки повернул голову, искренне удивившись такому вопросу. Почесал мокрую от снега голову и криво улыбнулся, будто услышал какую-то глупость.       — С чего бы король так поступит? Не неси чушь.       — Просто ответь, брат.       — Я ответил. Король так не прикажет, так что не думай об этом.       Кушель чуть не расплакалась, но сдержалась. Гуляя по особняку, пытаясь скрыться от глаз отца, она забрела в тайный отсек библиотеки, где хранились старинные рукописи и запрещённые в королевстве книги. Не то чтобы Кушель удивилась, но унять любопытство не смогла. И лучше бы в тот день она осталась в своей комнате.       Небо заметно потемнело, что не скрылось от внимательных глаз Кенни, поэтому он поднялся и подал руку сестре. Та неловко вложила тонкую ладошку в его широкую и уткнулась лбом ему в плечо. Благо Кенни ещё не стал выше отца, хотя все ему это предрекают.       — Давай убежим, брат.       Кенни промямлил что-то нечленораздельное, после схватил сестру за плечи и начал вовсе не заботливо трясти. У неё от этого чуть голова не закружилась.       — Да что с тобой сегодня? Какую-то чушь несёшь всё. Не хочешь сражаться за честь семьи — не сражайся. Кому сдалась слабачка вроде тебя?       Сердце чуть кольнуло, когда Кенни понял, что последняя фраза могла легко разрушить старательно выстроенные купол братской любви. Он не считал Кушель слабой, просто быть воином — не её, и отцу давно стоило это понять и отстать со своими изнурительными тренировками. Перед глазами замаячили искорки от осознания, как больно сделал своей младшей сестрёнке. Ведь он всё ещё помнил клятву, произнесённую им в четыре года, когда держал новорождённую сестру в тогда ещё крошечных руках.       Старшие всегда должны защищать младших. И эта клятва была сильнее учений отца и верности королю. Поэтому Кенни не сомневался в ответе на такой глупый и бессмысленный вопрос сестры.       — Прости, я… Я хрень какую-то сказал… Ты же знаешь, что я так не считаю, — постарался оправдаться Кенни, убрав руки от Кушель, словно ошпарившись. Её лицо сменило выражение лица более пяти раз за несколько секунд.       Кушель не злилась, лишь разочарованно вздохнула. Кенни она знала как облупленного, поэтому не было смысла включать внутреннего ребёнка и устраивать сцены. Взгляд её изменился, стал слегка затуманенным. В сердце зародилось щемящее чувство, словно её загнали в угол и требуют сиюминутного решения. Её возлюбленный будет ждать её сегодня на окраине леса, и она всё ещё думала, сможет ли бросить горячо любимого брата одного. Он жил проповедями отца и не знал того, что лежало буквально у него под носом.       Правда.       О клане, о короле, о Стенах. Кушель не было жаль отца и фамилию Аккерман. Но брат так любил вставать перед зеркалом и красоваться обмундированием королевского портного… По бледной девичьей щеке потекла слеза. Она не может так поступить с любимым братцем Кенни.       Кушель неловко смахнула слезинку и развернулась.       — Знаю, Кенни. Но так считает отец.       Она ушла, оставив за собой запах свежих цветов, будто бы увядших вместе с её удаляющейся фигурой. А после начался снегопад.       Это была их последняя встреча. И день, когда пал клан Аккерман.       После Кенни мало что помнил. Может, он умер и переродился. Может, просто изменился, ведь от прежнего него не осталось больше ничего. Сидя в сгоревшем поместье Аккерманов он смотрел на любимую вазу сестры, в которой увяли последние в этом году цветы.

***

      Сидя на коленях перед Ури, мне уже давно не было стыдно. Как-то я стёр чувство стыда из своей головы, словно ненужную строчку в письме. Интересно, а как давно я писал письма? Может, попробовать? А кому писать? Не Ури же…       — Ты меня слушал?       Ури восседал в тронном зале, который был очевидной пародией на настоящий замок, где Лжефриц ковырялся в носу почти всю свою жизнь. В младенчестве вряд ли это физически возможно, хотя кто знает…       — Кенни.       — Да, Величество? Убить кого? Цену ты знаешь, зачем каждый раз приём устраивать, словно я принцесска на выданье. Иль замуж за меня хочешь? Прости, я люблю покрасивее. Но если у тебя есть приданое, то…       — Заткнись уже наконец, — сказал Ури так, словно пожелал доброго утра. — Это очень важно.       Ури редко выглядел выбитым из колеи. Он видел мир глазами, полными счастья и людских мечтаний. Как истинный король. А истинный Аккерман стоял у него в ногах и по случайности лаял всякую чушь.       — Слушаю, Величество, не тяни, а то помрёшь прежде, чем заплатишь.       Я посмеялся вновь с собственной шутки, но Ури ни капельки не изменился в лице, словно съел целый лимон. Вот же зануда. Скучно с ним частенько, как только жена с ним трахается? Во сне, наверное, чтобы не разбудить бедного старичка, хе-хе.       Я не относился серьёзно к его «заданиям». Просто делал, что мне говорили. Как меня учил отец.       — Мы нашли твою сестру.       Хм, у Ури стало больше морщин. Совсем за собой не следит, вот же лентяй. Помылся бы хоть, а то с пяти метров от него смердит, аж противно.       — Ага, сколько?       Я не слушал его уже давно. Пусть имя называет — и я побегу как девственница на первую брачную ночь. Все эти подводки и прелюдии так изматывают.       — Кенни, мы нашли Кушель Аккерман. Твою младшую сестру.       Так, имя назвал. Кушель, ага. Девка, значит. Они были редкими «клиентами» Кенни-потрошителя.       Я не видел свою сестру уже десять лет, и не то чтобы горел желанием видеть. Если предателей я убивал с особой жестокостью, искренне наслаждаясь их предсмертными криками, то Кушель я… Я просто не хотел, чтобы она была в моей жизни. Мне было плевать на мораль и родственные связи, я убивал оставшихся после пожара Аккерманов по одной лишь указке короля, но я никогда не думал, что однажды мне придётся убить родную сестру, которую юноша по имени Кенни любил больше всего на свете. Вот идиот этот Кенни!       Я усмехнулся, скривив рот, после встал с колен, поправил шляпу и галстук. Не произнеся ни слова, прошёл по длинной зале и остановился лишь на самом пороге большой двери. А потом рассмеялся. Звонко так, чтобы весь дом услышал. Никак остановиться не мог. А Ури молчал, видимо, посчитав меня за сумасшедшего. И в чём, спрашивается, он был не прав?       Закончив смеяться, я развернулся и, ухватившись за ручку двери, произнёс своим привычным нахальным басом:       — Мои расценки ты знаешь, Величество.