Perpetuum Mobile

Вагон электрички, похожий на старинную игрушку, всё катился и катился куда-то, наполненный свежестью прошедшего лета, забытыми голосами давно исчезнувших из памяти людей, чьи едва различимые образы проходили неслышными шагами и исчезали. Под дребезжание стёкол текла бесконечная и однообразная сельская местность, двурогие башни держали серебряные сети проводов, перешагивая через каналы, кое-где вспыхивал прощальный солнечный луч, отразившись в окне. Только иногда монотонное постукивание колёс заглушало резкое пение шлагбаума. Длинные тени обшаривали вагон, ритмично покачивались кольца у потолка, за которых никто не держался.  В конце вагона уже долгое время молчали два человека. Немолодой мужчина в непроницаемо чёрном мундире согнулся, словно ужасная тяжесть давила на его плечи. Он был похож на древнюю статую – как будто глубокие трещины скрывали его стоическое лицо с неряшливой бородкой. В ужасно израненных руках он сжимал разбитые очки. С противоположной стороны стоял подросток, тощий мальчишка в простоватой школьной форме. Коротко остриженные волосы встали дыбом, глаза жгли, испепеляли, пылая как раскалённые драгоценные камни. Гнев, ненависть, печаль, тоска и снова гнев, и снова ненависть были направлены на того, в мундире.  – Синдзи… Мальчик задрожал всем телом, из ненавидящих глаз полились слёзы. – Синдзи… Он не хотел, не мог видеть сейчас перед собой этот фантом, этот призрак из его ужасного прошлого. Ему не хотелось даже думать о той крошечной части души, которая была, может быть, даже немного рада снова видеть отца. После всего что он сделал, после стольких лет… Но он должен был выслушать Гендо чтобы кошмар, наконец, закончился. – Синдзи... это наша последняя встреча. Больше мы не увидимся.  Мальчику хотелось закричать что-то, зарыдать навзрыд, броситься с кулаками на эту тёмную фигуру, но он стоял неподвижно. Теперь проклятие приближалось к своему завершению, и тому, кого когда-то называли «Третье дитя» хотелось всеми фибрами души показать, что он изменился. Что маленького безвольного мальчика, пляшущего в такт белых перчаток больше нет. – Да, я знаю, это последняя встреча, Рокоробунги.  Снова зазвенел шлагбаум. Вагон вздрогнул, заскрипел, взвизгнули тормоза. "Станция – Токио-3", – прошептал знакомый голос. Неожиданно Рокоробунги заговорил, и в полупустых, полумёртвых глазах, в которых на первый взгляд ни осталось ничего, кроме сожаления, на короткий миг загорелся огонь. Он рассказывал сумбурно, несколько бессвязно о чей-то далёкой жизни. И как будто сквозь плотный туман Синдзи начал различать тёмную, совершенно разгромленную комнату. Нагромождение изломанных, искалеченных в припадке отчаянного гнева машин и приборов придавали ей больной, сюрреалистический облик. В оранжевых лужах на кафельном полу плавали осколки колб, искрила проводка и в дребезги разбитые мониторы – зелёные всполохи помех освещали зловещий памятник человеческой ярости и отчаянию. А в центре – у огромной растрескавшейся стеклянной трубы – лежал смертельно уставший учёный. Его чёрная грива топорщилась в разные стороны, мертвецки бледное лицо походило на маску, очки треснули. В кровоточащей руке он держал маленькую фотографию – молодая женщина в белом халате чуть насмешливо и игриво смотрела в камеру, на её устах застыла маленькая, разящая в самое сердце улыбка. Учёному было всё равно на порезы, на крики испуганных людей, вытаскивающих его из смердящей кровью лужи. Ему было всё равно, что столь бесконечно дорогое лицо на фотографии в крепко стиснутом кулаке покрывается алым маревом. Это было не важно, ведь Её светлый образ навсегда запечатлён в его сердце. Голубые глаза мужчины пылали огнём – огнём одержимости... Мгновение – и образ исчез в тряске. Вагон медленно остановился у большого недостроенного вокзала. С двумя рывками, словно с неохотой, распахнулась дверь. – Пожалуйста, не становись монстром, Синдзи, – Рокоробунги грустно ухмыльнулся. – Не становись мной. Сломленная фигура неуклюже спрыгнула с порога и направилась на вокзал. И чем дальше уходил его отец, тем быстрее расходились тучи на душе у оглушенного Синдзи Икари, пока чёрный мундир, похожий на глубокую ночную тень, окончательно не растаял в оранжевых лучах заката. Икари тяжело вдохнул и прилёг на жёсткое сиденье. Всё вокруг затихло. Золотистый морок, последнее прощай никак не желающего заходить солнца было приятно глазу и сердцу. Хорошо, когда нет времени, когда реальность превращается в мягкую, тягучую патоку. "Не становись мной, Синдзи". Подумаешь. Как будто он собирался. Что-то неприятно засвербело на душе, но он постарался отделаться от этого чувства. Однако интересно, куда вагон повезёт его дальше? Расписания нигде не было видно. «Следующая остановка – Первосоветск», - проговорил всё тот же тихий голос. Ну уж нет, там он больше никогда не объявится!  Грохнули буферы, ударившись друг о друга, заскрипели усталые колёса, громогласно захлопнулась дверь. Но было уже поздно. Вагон отправлялся в одиночестве.  Пройдя по разбитой дороге, заросшей пожухлой травой, Синдзи вступил под крышу вокзала. Видимо, грандиозные планы строительства подкосило хроническое недофинансирование, и величественное сооружение из белого бетона и синего стекла стояло ободранным, запущенным и грустным. По пустынным залам, мало обращая внимания на пришельца, бродили призраки прошлого, лучистые, под цвет заката. Может быть, они придавались воспоминаниям? Кто знает, их речь была непонятна для мальчика. По крайней мере, они казались ему счастливыми. "А счастлив ли я сам?" Голос, который произнёс эту фразу, был словно и не его собственный. Он дотронулся до того места, где должны были раздаваться ритмичные удары, и не почувствовал ничего. Неприятно засвербело вновь. Желая переключить внимание, Синдзи поднялся по неработающему эскалатору на этаж выше и окинул взглядом большую, оформленную как парк площадку атриума. Призраков здесь было больше, так много, что все они, казалось, сливались в одну огромную, распластанную перед ним душу. Зловещий холодок пробежал по спине только от одной этой мысли.  И вдруг, среди выкрашенной в осеннее золото массы Синдзи увидел что-то внезапно знакомое, что-то такое, что никак не ожидал увидеть здесь. Ему почудилась, что будто бы вдалеке промелькнула короткая небесная вспышка – эта растрёпанная нежно-голубая причёска могла принадлежать только одному человеку во всей вселенной. "Рей..." Мальчик в одночасье вышел из ступора. "РЕЙ!" Голубой цветок утонул в оранжевом потоке. "Рей, стой, подожди, Рей!" Не помня себя, перепрыгивая через ступеньки, он бросился за ней, просачиваясь через толпы счастливых призраков. Только не снова, он не мог снова упустить этот шанс. Почему она не обернулась? Перед опущенным шлагбаумом железной дороги стояла маленькая фигурка в школьной форме цвета морской волны. Ветер от проносящегося состава с чёрными танками развивал полы платья, трепал непослушные бирюзу на аккуратной макушке. Синдзи спрыгнул с платформы и побежал напрямик к железнодорожному переезду. "Рей, пожалуйста, подожди!". Состав прошёл, исчезнув в туннеле, с мелодичным треском поднялись длинные носы шлагбаумов, освобождая дорогу, и молчаливая девочка, словно не замечая задыхающихся воплей позади себя, отправилась дальше, в город.  У Синдзи ужасно кололо в боку, устало ныли и ноги, и руки – он никогда не был спортсменом, даже несмотря на жизнь ребёнка-солдата. Но ему было всё равно – лишь бы только догнать, догнать её, поговорить с ней, извиниться перед ней за всё... Поэтому, он стискивал челюсти до зубовного скрежета и летел вперёд, всё вперёд и вперёд. Он не обращал внимание на то, что небо угасающего дня болезненно покраснело. Что вспыхнули кровавые звёзды, а затем над миром повис ледяной мрак космоса с неподвижными, как вбитые в потолок гвозди, точками созвездий. Он не заметил, как стремительная алая черта расколола надвое купол небосвода, как окрасились в цвет смерти лужи и ручьи, как обратились в щербатые руины улицы города, слепо смотрящие ему вслед пустыми глазницами окон. Ему было не до этого, он бежал, он выбивался из сил, но медленно идущая впереди небесная девушка не только не приближалась, но и кажется, только всё дальше и дальше отдалялась от него. "РЕЙ!" Слёзы застилали глаза, Синдзи невольно зажмурился, оступился, ноги зацепились за какой-то обломок, и он с разбегу рухнул на землю лицом в грязь.  Всё исчезло. Только размеренный шум близких волн заставлял волноваться рассудок. Синдзи медленно поднялся с холодного белого песка, слегка фосфоресцирующего в темноте наступившей ночи. Невдалеке, рассечённое звёздное небо подпирали покосившиеся столбы – одинокий ржавый крестик слегка покачивался от ветра на одном из них. А впереди, насколько хватало глаз, лежало бескрайнее море крови. Полуразрушенные небоскрёбы словно гнилые зубы торчали из бездонной алой глади, обезглавленные кресты ужасных машин вселяли чудовищный страх даже без своих богомерзких улыбок. И бледная девочка небесного цвета, чьи туфельки ласкал кровавый прибой, обернулась к своему преследователю и тихо произнесла: – Зачем ты мучаешь меня, Икари-кун? Синдзи замер на месте, как громом поражённый. Печальные, невыносимо печальные рубины её глаз заглушали любые возражения, любые здравые мысли. Он так давно не видел их. Он так давно хотел встретиться с ними. – Икари-кун, это наша последняя встреча, – Она неспешно оглянулась. В розоватой дымке над волнами чудился мираж громадной, безумно ухмыляющейся белой головы. – Больше мы не увидимся. Ему опять захотелось закричать, он хотел подбежать к этой маленькой несчастной девочке и обнять её, но... Но он не мог. Он был виноват перед ней, и теперь его настигала заслуженная кара. Аянами медленно поднялась над землёй, её огромные красные глаза закрылись, она тихо, едва слышно ахнула и – исчезла. Исчезла навсегда. С лёгким шелестом упала на белый пляж пропитавшаяся ЛСЛ школьная форма, а маленький сияющий крестик, на пару секунд озарив собой беспросветный пейзаж, скоро растворился в пространстве. На берегу Красного моря долго стояла гробовая тишина, прежде чем руины города-крепости огласились беспредельно горестным криком. Он вскочил, резко отбросив термическое одеяло. Близорукие глаза беспорядочно метались в темноте. Казалось, что его бил озноб – майка липла к телу, по высокому бледному лбу катились ледяные капли. Кошмар. Снова кошмар. Из-под подушки брякнул старина ТТ, его стальной холод несколько оздоровил разгорячённую голову. Надо бы перекурить, вроде в пачке ещё оставалось? Та-ак – чёрт, рассыпаются, дрянная «Интермарка»!   Старинный храм имени некоего местного божества уже не одно столетие стоял на вершине холма, его узорчатые стены бросали вызов дыханию времени. Но вот уже четырнадцатую долгую осень единственными паломниками в это святое место были охрипшие ночные птицы, а перед чуть грустно улыбающейся статуей читал молитвы лишь ветер, то мягкий и тёплый, то жестоко холодный. В темнеющем проёме с заклинившими раздвижными дверям появился высокий молодой человек в помятой одежде защитного цвета. Растрепанные длинные волосы налезали на красноватые, как будто слегка светящиеся во тьме очки. Синдзи переступил обрушившийся на ступени карниз и уселся на него. Щёлкнула зажигалка, над раскидистой аркой тории взвился тонкий дымок, в глубокой ночной тишине раздался кашель и недобрым словом помянули директора государственного синдиката «Интермарка».  Когда он пристрастился к никотину? Хм, действительно интересный вопрос. Наверное тогда – в другой жизни, очень давно. Когда кошмары сводили его с ума наяву.  Звёзды своим мерцанием освещали его лицо, неряшливую щетину, глубокие усталые глаза цвета кобальта – «фальшивого серебра». Фальшивое серебро. Он почему-то вспомнил, как некая юная леди с презрительной усмешкой наградила его этим «почетным титулом». Новая затяжка, новая струйка дыма.  Звезды. Живые мерцающие огоньки, совсем не похожие на те – жуткие в своей ледяной отстранённости, на те – из кошмара. Мужчина снова вдохнул ядовитого дыма и поднял глаза. Оно было на своём месте, как и всегда с тех самых пор разделяя небо и историю. «Великий нимб Лилит, – прошептал Икари. - Вечное напоминание нам, грешным». У Него было много названий, официальных и народных – Красный меридиан, Обруч, Орбитальный пояс астероидов, Коромысло, Красное колесо, Чертова радуга… Но всё же самым пугающе обыденным стало простое (для газовых гигантов за Марсом, но никак не для третьей планеты от Солнца) – Кольцо. Всегда с большой буквы. Слегка мерцающая, тонкая и яркая, словно луч огромного лазера, кровавая линия бежала по куполу ночного космоса с лева на право, над всеми облаками и туманами, и исчезала за кромкой горизонта. Кольцо было там всегда – ночью его тлеющее сияние затмевало обезображенный лик Луны, днём оно ненавязчиво перечеркивало синеву неба. Даже сквозь сгущённые тяжёлые тучи непогоды то и дело, то тут, то там, проскакивали его алые искорки. Дети, да и некоторые взрослые, с кратким недоумением взирали на сохранившиеся фотографии и пейзажи прошлой эпохи – они искали в небе Кольцо.  Посреди кошмарного сумбура первых постударных лет с чудаковатой неуместностью был организован Международный институт Кольца Земли, скоро, правда, распавшийся на фоне напряжённой международной обстановки. Синдзи как-то попался в руки один из бюллетеней института – темой номера был обозначен, казалось бы, донельзя банальный вопрос, возникающий у каждого зеваки, вдруг решившего поглядеть в ночное небо: «Откуда оно взялось?»  Лицо одинокого человека исказила болезненная усмешка. Шутка ли, ведь он был одним… одним из двух человек на всём белом свете, кто бы мог ответить на этот вопрос. Одним из двух… Икари хотел сделать ещё одну затяжку, но понял, что его сигарета потухла, и спрятал окурок в карман. Становилось зябко, а окружающая сырость неприятно забиралась под растрёпанную одежду. Кольцо напоследок сверкнуло в линзах его очков и поблекло в занавесе тумана. Поднявшись, он разогнул затёкшую спину и протянул перед собой большие огрубелые ладони. На них пролились первые капли. Капли дождя с запахом крови. К утру ливень устал обрушивать свои огромные массы на холмистую долину и сменился мелкой моросью почти без ветра. Развалины монастыря покрылись буро-ржавыми подтёками и разводами, кроваво-красные ручьи сбегали по каменным ступеням, отполированными ногами тысяч и тысяч паломников прошлого. Фигура в алом плаще осторожно обходила эти потоки, держа в охапке тугую связку бурых стеблей слегка зловещего вида. Развесив накидку в углу своей «берлоги» – Надеюсь, Вы не в обиде, почтенный дух! Можете не волноваться, скоро меня здесь не будет. – Синдзи с деловитостью приступил к приготовлению завтрака. Тёмно-красные толстые растения с немногочисленными мелкими листочками быстро превратились в аккуратные кружочки. Вспыхнуло зеленоватое пламя походной горелки, и почти тотчас забурлила, закипела в ковшике вода из храмового колодца. Мужчина вытащил из внутреннего кармана длинную фляжку, отхлебнул вязкой, с терпким вкусом питательной жидкости и вылил остатки в ковшик. Вода сразу же заалела. Последовали брикет синтетического мяса (курица, кажется), несколько кубиков лапши и ломтики свеженарезанных рокактинов. Эти обладающие тонким запахом и слегка отталкивающим обликом растения на его вкус проигрывали той же свёкле или картофелю, особенно если не знать, как выдавливать из мясистых стеблей вездесущий, всепроникающий LCL.  Обставляя импровизированный стол, Икари невзначай выглянул из разбитого окна. Нет, цветные линзы не обманывали его, заставляя нахмуриться. Из окна открывался вид на раскинувшуюся под розоватыми облаками заброшенную холмистую местность. Одинокие руины, покосившиеся столбы стояли едва различимыми памятниками среди бескрайнего океана рокактинов. Южное крыло храма почти полностью было скрыто бардовой завесой чужеродных растений, задушивших древнюю сакуру, растущую перед главным входом. «Земля всё больше напоминает Марс», – подумалось ему. До сих пор не было известно, когда именно и откуда появились рокактины. Вероятно, на странные побеги, что пробивались на покинутых берегах, омываемых алыми волнами, среди развалин и прямо посреди городков-лагерей беженцев поначалу не обращали особенного внимания. Кто знает, тогда агонизирующее общество было занято другими, более насущными проблемами. Тем не менее, эти упитанные неприхотливые растения явились как нельзя вовремя, посреди самого настоящего мора пищевых сельскохозяйственных культур – пшеницы, риса, проса, кукурузы, покрывающихся ржавыми пятнами, разбухающих, гниющих под нескончаемыми кровавыми дождями. Рокактины не только не страдали от LCL, кажется, напротив, они только расцветали в пропитанных им местечках.  Перед тем, как насладится ласкающим ноздри завтраком, Синдзи щёлкнул палочками и проверил рюкзак – запасов хватало ещё на семь таких перекусов. "Неплохо-неплохо. Итадакимасу!"  *** Он прожил среди заброшенных холмов так долго, что казалось – отшельничество было для него истинным призванием в жизни. Но теперь предстояло покинуть эти, влекущие обаятельным запустением, места. Последний контакт перестал выходить на связь в прошлую квинтиди (что приблизительно соответствовало пятнице, Икари несмотря ни на что пытался продолжать жить понедельниками и пятницами, что было нетривиально после повсеместного отказа от юлианского календаря). Его последнее донесение намекало на печальную судьбу старого спутника ООН, который Синдзи и его таинственные подельники использовали для независимой связи, внезапно замолчавшего несколько декад назад. На самом деле, он уже и сам примерно догадывался, что произошло – телерадиоэфир гремел о заключении нового интернационального договора о космической безопасности, по которому подлежало деактивировать, так или иначе, все околоземные игрушки бывшей Организации Объединённых наций. Шифровка только подтвердила исчезновение ещё одной лазейки. Занавес, тяжелый, блестящий новенькими заклепками, опускался стремительно и неумолимо, и таинственное исчезновение контакта звучало прозрачным намёком: «Мышеловка захлопывается, делай ноги!»  При себе оставалось только самое необходимое. Верный микрокомпьютер, невесомую спутниковую антенну, загримированную под гнездо и эластичный, похожий на обрезок ткани экран он безжалостно сжёг в каком-то горшке, утопив затем прах в залитом алым студнем подземелье храма. Ленты микрофильмов, пачки фотографий, ворох фальшивых документов – все это корчилось, извивалось, сыпало искрами в объятьях жадного пламени. Безумные огоньки плясали на стёклах очков склонившегося над огнём мужчины, методично стирающего в порошок результат трудов своих, трудов и исканий четырнадцати долгих лет.  Когда он снова появился в широко распахнутых воротах главного входа в храм, Красный дождь почти перестал. Алая дымка висела над шелестящими холмами, было наэлектризовано, свежо и во рту чувствовался слабый металлический привкус. Синдзи нацепил военную фуражку, тяжело взвалил на плечи рюкзак и вытащил из кармана небольшой побитый жизнью приборчик. По круглому солнечно-жёлтому экрану ползли в разные стороны от меридиана разноцветные точки, следуя бесчисленным пунктирам трасс, проложенным прямо в изогнутом небе. Над экраном блестела гравировка: «В память о старой дружбе. Кенсуке». Одна из точек неудержимо приближалась к координатам, подозрительно напоминающим близлежащие окрестности. Можно было отправляться. Он помахал на прощание гостеприимному божеству с мягкой улыбкой, и скоро застучали увесистые подошвы о стёсанные веками ступени, ведущие вниз.  Поля диких рокактинов напоминали скорее давно заброшенную полосу нескончаемых военных заграждений, чем какую-нибудь естественную местность. Плотно переплетенные между собой тучные лианы стеблей цеплялись за одежду своими редкими жесткими листочками, царапали руки и ноги. Иногда эти хитрые узлы разрастались вверх и в ширь настолько, что над равнинами то тут, то там поднимались исполинские причудливые фигуры, напоминающие людей-великанов или каких-то монструозных зверей. Матёрые странники называли их Статуями Памяти и иной раз устраивали в их заполненных пустотами нутре стоянки и временные пристанища. Когда снаружи бушевал Красный ливень, а холодный ветер надрывно выл среди сложных живых узлов чудесного и ужасного растения, когда снаружи почва разбухала от низвергающейся с неба крови и становилась гибельной топью, внутри красно-коричневых растительных пещер можно было спокойно собраться вокруг тихо мерцающего костерка, поглубже завернуться в плащ и молча курить, вслушиваясь в рассказы отшельников, беглецов, шпионов, бродяг, мудрецов, веря и не веря каждому произнесенному слову. Эти удивительные и пугающие порой люди истово верили, что Статуи на самом деле живые, что якобы это заблудшие души, не нашедшие дороги из пучин Красного моря, что они пытаются говорить с редкими встречными, что медленно, но осмысленно двигаются, бредут от Красных вод к людям.  Синдзи затихал, когда слышал эти легенды, совершенно уходя в себя, и проводил у огня бессонные ночи. От одной мысли, что в извилистых сводах очередной Статуи могла быть навечно замурована Она, его трясло, словно в лихорадочном бреду.  Забравшись на гребень протяженной, напоминающей лежащего диплодока Статуи, Икари, утирая лоб, вновь сверился с прибором Кенсуке и включил радионаушник. Над кроваво алеющими зарослями воспарила грустная песня на чужом, но красивом языке. Иногда помехи нарушали ее полёт, одинокий человек морщился, пытаясь поймать в эфире нужную волну. Радио то лихорадило бравурными экономическими сводками, то истошным треском сиплых голосов политиков по другую сторону планеты, но грустная песня все же не сдавалась, взлетая все выше. Когда она кончилась, Синдзи подумал, что пожалуй, грустная песня уже покинула бывшую Голубую планету и устремилась куда-то дальше, может быть, вслед его матери? «Благодарим Вас, за то, что прослушали новое произведение коллектива Интернационального союза эсперантистов…». Он переключил наушник и спрыгнул с высокого гребня. Впереди белели руины.  Брошенный посёлок медленно погружался в ярко красную трясину. Рокактины прорастали отовсюду, не было материала, способного охладить их пылкую страсть к жизни. Налитые соком побеги выбивались из тьмы пустых окон, словно застывшие языки пламени, они прошибали гнилые крыши, взвиваясь огненными шевелюрами навстречу плывущим по розовому небу розоватым облакам, ниспосылающих им живительный LCL. Скелеты домов, призраки закусочных и автомобильные тени успели покрыться таким слоем мясистых растений, что их очертания едва-едва угадывались в бескрайнем алом полотнище брошенной земли. Почему же ушли люди? Ушли давно и навсегда? Две всемирные катастрофы космогенного масштаба прокатились по этой бедной земле с ничтожной передышкой в каких-то четырнадцать лет. Последних старожил рассеяла посвету прогремевшая сразу после революция. На руинах городов-крепостей росли стальные побеги новых грохочущих цитаделей. На месте развеянных яростным ветром перемен деревень прорастали непролазные чащи марсианского цвета. Синдзи выбрался на крошечную центральную площадь.  Посреди нее криво возвышался облезлый бетонный монумент, отдаленно напоминающий крест. У вершины лаконичного памятника, оплетённого плотной сетью стеблей молодой поросли рокактинов, едва-едва читались два иероглифа: «Согласие». Синдзи удивленно хмыкнул. Было неожиданно встретить этот реликт недолгой, канувшей в лету эпохи, казавшейся теперь столь древней и далекой. В кармане затрещал маячок – транспорт пребывал точно к сроку. Он быстро распечатал замасленную сигнальную шашку, вскинул руку вверх и выстрелил.   Едкое зелёное пламя взвилось кричащей, бунтующей кляксой над монотонной угрюмостью пейзажа. Закрывая лицо от ливня колючих искр, сыпящихся сверху горящим снегом, Икари прочертил в небе извергаемый дым треугольник. Маячок звенел непрерывно и истошно. Получилось. Его заметили. Над самым высоким холмом, подпирающим тучное наливное облако, показалась тяжелая тень. Словно сонная старая камбала она мерно приближалась, разрастаясь в размерах, до ушей странника стал доносится методичный рокот. Наконец, облако извергло из себя летающее блюдце. Это была большая, насквозь пропитанная Алым дождем чечевица из покрасневшей стали, с четырьмя высокими трепещущими крыльями-стабилизаторами, украшенных во все стороны колючками антенн и неряшливой надписью на покатом борту: «Прометей». Под массивным брюхом посудины со скрежетом покачивались собранные в гроздья грузовые контейнеры. «Прометей» натужно остановился, заскрипел, запели антенны и крылья. – Эй, на земле! – закашлялся репродуктор. –Голосуешь? Куда тебе? – До Озера Геофронта, дяденька! – оглушено орал Синдзи, с трудом оставаясь на ногах в поднявшимся при снижении грузовоза вихре. –Подкинете?! – Куда, говоришь? А, Озеро! Подкину-подкину, залазь!  Лязгнула массивная крышка, и на круглой палубе показалась коренастая фигурка, ужасно крошечная на фоне громады корабля. Она отчаянно махала руками и что-то кричала, но машинное дыхание «Прометея» заглушало все, поэтому, вскоре, из-за хлипких заграждений развернулась до самой земли паутинка веревочной лестницы.                          *** – Осторожнее! Эта – очень горячая! И вот здесь, здесь тоже очень горячо! Господин (хотя он сам гораздо охотнее откликался на «товарищ») Тамура со знанием дела указал на пульсирующую трубу сложной формы, наискосок пронзающую коридор. Труба издавала явственное чавканье. Перешагнув через неё –коротконогий Тамура перебрался через какой-то замысловатый откидной мостик – Икари проследовал за гостеприимным хозяином дальше по извивающемуся под тусклыми алыми лампами тоннелю, среди громыхания механизмов и заутробного урчания из покрытых тьмой таинственных помещений. Пахло кровью и Красным морем – LCL. – Теперь все применяют название KLCL. Понятия не имею, в чем разница. Вроде бы говорили, что «К» это значит «искусственный» на немецком, но мало ли, что говорят. Люди любят говорить! Осторожнее, здесь кость-балка. Укрепляем как можем скелет «Прометея», чтобы мог брать на борт больше нужного для людей, хотя и не огня. Хотя иногда перевозим топливо в бочках, смотри что не воздушный танкер. Вы же знаете легенду? Он отварил толстую дверь с иллюминатором и широким жестом пригласил усталого стопщика на «мостик». «Мостиком» оказалась внушительная куполообразная комната, имеющая крайне мало общего со строгим функционализмом мозгового центра. Приятное сияние кольцевой лампы, огибающей круглый потолок, освещало обыкновенную обстановку небогатой квартиры: небольшие шкаф и комод из фанеры, самый простой футон цвета некрашеной ткани, ванная за занавеской, электроплитка и низенький традиционный столик на квадратике потрепанного татами. Разве только в углу громоздилось в хитросплетении пучков проводов некое сложное оборудование, да на столике стояло три одноцветных экрана с подключённой консолью. Кроме движущейся панорамы экранов, ничего здесь не напоминало о удушливо мрачном чреве огромного судна, стремительно несущегося через розовые облака.  – Располагайтесь, располагайтесь! Новым людям у нас всегда рады! – Тамура сам уселся за столик, пощелкал, как будто не глядя, одной-другой клавишей и с довольной и выжидательно обязывающей ухмылкой уставился на Икари. «Кажется, смена этого дядьки длится слишком долго. Он прямо готов накинуться на подвернувшегося собеседника» – подумал странник и улыбнулся в ответ, пусть и немного кисло. – Итак. Уважаемый товарищ стопщик, как же Вас все-таки зовут? – Усотсуки, - ответил Синдзи, не моргнув и глазом. – Усотсуки…гм. Усотсуки так Усотсуки, будем знакомы, товарищ! – Последовало крепкое товарищеское рукопожатие. – Меня Вы уже знаете и поэтому сразу перейдём к делу. Расскажите те-ка, мне, старику, на кой черт Вас дёрнул до этого Озера? Не поймите неправильно, я вижу, что Вы явно учёный или кто-то вроде этого, но там уже давным-давно ничего не работает и никто не живёт, ещё с самой Революции и роспуска правительства Соглашателей. Институт заброшен. Да и на мой взгляд, они там, в Институте, уже все, что можно было, раскопали… Синдзи бегло раздумывал, как лучше всего ответить на любопытный прищур товарища Тамуры, молча слушая его разветвлённую болтовню. – …Да и место это, Вы же понимаете, проклято. Тамура осекся. Взгляд этого одинокого путешественника вдруг стал столь опустошающе печален и угрюм, что разговорчивый пилот не знал, что и сказать. Синдзи так же внезапно усмехнулся, скрыв тяжелое выражение за маской горьковатого смешка. – Не думаю, что подхожу для мантии ученого. Вы ошибаетесь, товарищ Тамура, меня влечёт к Озеру нечто иное, гораздо более личное. Вы же понимаете?  Пилот нервно закивал, вдруг поднялся с кряхтением и вразвалочку зашагал, почти побежал вдоль стены. У шкафа под малейшим нажимом пальцев отварилась незаметная дверка, во тьму которой Тамура с заговорщицким видом и нырнул. Он тут же возвратился с хорошей бутылью явно крепкого напитка, от которой исходили облака холодного пара.  – Никаких возражений! Вы здесь в гостях, а не наоборот! Этот волшебный эликсир приготовлен мастерами своего дела и охлаждается мозговым рефрижератором Прометея. Большая честь! С искусством фокусника он извлёк на свет божий две пиалы и заправил их «горючим». Взяв свою пиалу, он встал во весь рост. Вся беззаботная простоватая веселость сошла с его лица, как мираж, обнажив обветренные временем тяжелые годы. Синдзи встал следом. Тамура молча посмотрел куда-то в сторону, но мимо него, дальнозоркие глаза потяжелели и заблестели влагой из под пышных седых бровей. – Меня тоже иногда тянет Туда, – проговорил он негромко. – Нет-нет, а тянет. В То спокойствие и безмятежность, из объятий которого вернулись не все. Не все. Однако, я всегда говорил себе, все эти годы – не стоит верить зову Красного моря. Море лжёт. Жизнь все равно лучше лимба, даже если лимб пытается казаться раем. Так выпьем же за жизнь! Тамура и Синдзи залпом осушили пиалы.  Бывший Третий Ребёнок с любопытством рассматривал замолчавшего пилота в затертой голубой униформе, что играл клавишами консоли и старался лишний раз не поднимать на попутчика глаза. На помятом лацкане комбинезона блеснул маленький значок – перевёрнутый вершиной вниз ярко красный треугольник с тремя вытянутыми глазами. Странно, что он не сразу бросился в глаза. – Вы адерист? – А? Да, точно так. Почетный член комитета местной Коммуны. Не то чтобы я непрестанно заседаю на этих прокуренных собраниях, но синеблузая публика меня уважает. Даже комбез выдали под стать. За то, что во главе отряда крестьянской милиции снес соглашательскую префектуру, причём, заметьте, на два дня раньше установления Токийской коммуны! Да что там говорить, история старая… Трель приборов прервала начало длинной истории. Тамура снова согнулся к экранам, напряжённо шевеля бровями. – Гм, мы почти прибыли. Видите ли, товарищ Усотсуки, до самого Озера я вас никак подбросить не смогу. Там нет маршрута. Да и, по секрету между нами, руководство Коммуны не очень одобряет какие-либо прогулки в том направлении. Официально никакого запрета нет, само собой, но… Вы понимаете. Я человек маленький, хоть мне и самому непонятно болезненное внимание синеблузников к этому проклятому Озеру. Поэтому сделаем так – я высажу Вас в Деревне-3 – страшное захолустье! – оттуда до Озера рукой подать, на своих двоих. Найдёте брошенное шоссе и – никуда не сворачивая. Мы как раз скоро прибываем. Витиеватые мыслительные построения Икари рассыпались сразу и одновременно. Ему не послышалось? – Как Вы сказали, Деревня…? – Деревня-3, точно так. Небольшая коммуна бывших жителей второй столицы, города-крепости. Странные люди. Вы, наверное, не помните, но был когда-то на том месте город, большой красивый город… – Можете высадить меня до Деревни? – быстро сказал Синдзи, побледнев и поправив очки. Глаза бегали за алыми линзами, не зная, куда себя деть. Одна только мысль о том, что его могли узнать, что он мог столкнуться лицом к лицу с учеником класса 2-А, заставила странника похолодеть. Тамура недоуменно пожал плечами. – Как пожелаете. А теперь – новая заправка! *** Он ещё долго смотрел в след «летающей тарелке». Товарищ Тамура на прощание отдал ему мешок свойских овощей из гидропонной фермы «Прометея» и сказал действительно много напутственных слов. «Обещайте, товарищ Усотсуки, обещайте мне, что вернётесь оттуда! И если Вы найдёте меня, или я разыщу Вас, обязательно разыщу, мы закатим такую вечеринку, которую помнят всю жизнь!» Он обещал. Хотя, на самом деле, не был уверен в прочности своего обещания. Убедившись, что корабль скрылся за горизонтом, странник поправил очки (яркая стеклянная вспышка зажглась и погасла), постучал носками крепких ботинок о землю и отправился в путь.  Красная пустошь стала меняться. Исчезли последние намеки на самую чахлую зелень, котораянет-нет, да мелькала среди красных чащ, плывущих под иллюминаторами небесного грузовоза. Даже рокактины, беспредельно господствующие ранее, с каждым шагом по пробивающимся остаткам бетонной дороги иссыхали, жухли, превращаясь, все больше и больше, в хрупкие, хрустящие под подошвами колючки. Ни единой живой души вокруг. Не было видно и руин. Только ветер своей беспечной игрой заставлял поскрипывать ржавые предупредительные знаки, одинокими памятниками человеческому присутствию торчавшие то тут, то там. «Проход запрещён!» Синдзи оглушительно чихнул. Невольно дрогнули руки – столь громко прозвучало это в окружающей тишине. Пыль. Она была повсюду. Незаметная среди зарослей буроватых гербариев, она выползала непроницаемым плотным покрывалом на выжженные прогалины, искрошенный бетон дороги тонул в ней, легкая рубиновая взвесь сквозила в воздухе, окрашивая небо. Красная пыль словно пепел оседала на омертвелых холмах, погребая последние живые растения. Человек спрятал своё лицо за туго обмотанным платком, следуя по едва различимому пунктиру дороги. За ним на мягком кроваво-красном ковре оставались следы стертых подошв, уходящие далеко в пустошь. Солнце клонилось. На тяжелеющем небе тлело Кольцо. Дорога кончилась захлопнутыми наглухо стальными воротами, почерневшими от времени и обильных Красных дождей. От глухого забора не осталось даже столбов – ворота стоически отбрасывали длинные тени в гордом одиночестве посреди ничего. «Внимание! Особая зона. Посторонним вход воспрещён!» – повторялось полустертыми буквами и иероглифами нескольких языков. Приваленная к воротам, стояла на боку проржавелая эмблема когда-то нейтрального голубого цвета. «ООН». Эмблема была сильно помята и пробита в нескольких местах насквозь. Кажется, по ней стреляли. Синдзи ненадолго задержался перед некогда символом непоколебимого могущества и порядка. А затем со злобой пнул эмблему. Она зазвенела и повалилась в пыль. Тянуло мертвенной свежестью. Этот запах, это ощущение – чуть металлическое на языке, покалывающие кожу на голове и висках, странно, и приятно и неприятно пахнувшие – было столь знакомо, что по всему телу прошла рефлекторная судорога. Давно он не чувствовал этого. Синдзи сорвался на бег, ноги глубоко погружались в цепкие алые сугробы. Он почти дошёл, туда, откуда и начался путь странника, путь длинной в четырнадцать лет. Плеск ленивых волн отдавался в сердце, он уже чувствовал дыхание Моря. Осталось только минуть громоздящиеся уступами корпуса-крылья заброшенного Института. Кристально белые, продуваемые всеми ветрами, они врезались в темнеющие безоблачное небо окаменевшим, мраморном цветком на кровавой почве этой долины смерти. «Здесь мог родиться новый Nerv, –пронеслась шальная мысль. – К счастью, Институт умер раньше». Позади остались пустые блокпосты, выжженный парк с тенями деревьев, покосившиеся наблюдательные вышки – прибой, бархатный, щекочущий слух, звал все ближе, все явственнее. Быстрее, быстрее же, ну!  Внезапно, красный прах земли кончился. Синдзи резко остановился, едва не упав на колени. Тяжело дыша, он сорвал платок с лица и сбросил рюкзак. В сумеречном свете надвигающегося вечера извилистая полоска пляжа мягко светилась неземной чистотой. Белый песок шелестел при каждом шаге, как будто подбадривая. Странник медленно обвёл взглядом открывающийся горизонт. Пропали деревянные столбики, которые он окровавленными руками вонзал в неподатливый берег. Они должны были стать памятью тем, кто ушёл навсегда. Тем, которые всё-таки решили вернуться, все же выбрали жизнь. Все, кроме… Давным-давно разобраны остовы небоскрёбов, когда-то сияющих вершин города-крепости, Токио-3. Города, так и оставшегося в прошлом.  Ужасные крестообразные истуканы МР были уничтожены, превращены в прах и развеяны. Неизменным остались только алмазный песок берега и оно – мертвое и живое, ужасное и прекрасное, дающее иллюзорную надежду и сокрушающее иллюзии – Красное море. Так же, как и тогда, оно слегка волновалось, темно-алые волны лениво рассыпались о берег вишневой пеной и, казалось, шептали ему что-то знакомым, таким знакомым голосом. Икари разулся, аккуратно поставив обувь на песок, дрожащими пальцами снял очки и повесил их на нагрудный карман.  – Здравствуй, Аянами. Он шагнул в кровавые воды. – Так много времени прошло, ты знаешь? Конечно знаешь, ты всегда знала больше всех нас, хоть и не подавала виду. Гордыня не отравляла твою душу, Аянами.  Шаг, снова шаг. Море уже поднялось до колен, Синдзи ощущал непонятное, сладостное волнение и вместе с тем страх таился в груди, не разгораясь и не затухая ни на минуту. Она слушала его сейчас, он знал, Она смотрела на него, он верил. – Аянами, столько… столько всего произошло!  Он так много должен был рассказать Аянами, о столь многом спросить Ее, обнажить, наконец, всего себя, всю свою душу, без остатка. Но мысли почему-то роились в голове бессвязно, чем дальше, тем больше, заплетался, отказывал язык, сжималось в спазмах горло. Он уже по пояс вошёл в Море, с каждым следующим шагом все меньше отдавая себе отчёт о том, что происходило вокруг, что происходило с ним. – Аянами, Аянами, подожди, пожалуйста, подожди, послушай меня!  Не уходи, не надо, не уходи, как тогда, как ты всегда уходишь во снах. Я… я не должен был поступать так подло, я не должен был бросать тебя! Я был трусом, я испугался тебя, твоего прошлого, я поверил в безумную болтовню доктора, я отказал тебе в последнюю миг нашей последней встречи. Я не должен был… Прозрачная капля ударилась о кровавую гладь. Синдзи провёл рукой – словно не своей, словно чуждым ему предметом – по щеке. Он плакал, он снова плакал. Перед близорукими глазами пурпурный диск Озера Геофронта сливался с опускающийся розоватой дымкой, небо и земля объединились в единое нечто. В нем чудился бледный силуэт исполинской головы с расколотой безумной улыбкой на устах. Странник ненавидел этот призрак больше всего.  – Аянами, прошу тебя, прости меня, грешного.  Он застыл на месте, молитвенно сложив руки, стиснув зубы до крови. Он был в отчаянии. Только сейчас осознание тщетности всех усилий половины жизни ударили по нему с яростной силой. Слишком долго он прятался, слишком долг убегал – убегал! –от мысли о том, что его поиски не имеют смысла, что его путь – бесплоден, что его вера – самообман. Четырнадцать лет назад он покинул берег Кровавого моря, пообещав себе, поклявшись перед миром, что он найдёт ту, что известна как Аянами Рей и искупит перед ней свою вину. Четырнадцать лет спустя он вернулся ни с чем. Синдзи, а верил ли ты в свою затею с самого начала, м? Синдзи, а Синдзи, а не была ли эта авантюра только уловкой, поводом, оправданием для очередного и такого типичного, для тебя, побега от себя самого? Как думаешь, а? Что бы тебе сказала Аянами-сан, если бы она, вняв твоим молитвам, предстала бы сейчас перед тобой? Почему же ты молчишь, Икари Синдзи-кун?! Он отчаянно замотал головой. В виски била кровь, скрежетали зубы, кожу лица жгло огнём. Это неправда, неправда, неправда, неправда! Да, он трус, да, он ничему не научился, почти ничему, когда вернулся из созданной и разрушенной же им Инструментальности, да, он остался таким же старым Синдзи, да, черт возьми! Но! Но он никогда, никогда бы не посмел перекрываться Ее добрым именем. Никогда! Все, что ему было нужно – только знать, что Аянами в порядке. Что Она счастлива. Что Она жива. – Ответь же мне, Аянами, прошу, ответь! Подул холодный бриз, зазвенели колокольчиками из далека распахнутые настежь окна Института, оживленные ветром, шумел прибой и ритмично громыхало одно надорванное сердце. Время остановилось. – Гражданин Усотсуки. Синдзи дернулся. Жесткий, прокуренный железом голос ударил в полную силу на отмаш, из-за спины. Странник качнулся, поводя руками в LCL, и медленно-медленно, словно оглушенный, развернулся.  На берегу стояли трое. Высокий человек в темном непритязательном плаще и шляпе, демонстративно держал руку за пазухой. Его лицо скрывала маска. Белая, как кость, с тремя пустыми глазницами и слегка заострённым треугольником клюва внизу, у подбородка. Птичья маска. Образ из его кошмаров, оживший, принявший вид агента секретной службы. «I-7, – прошептал Икари, опуская руки. – Мышеловка захлопнулась». Агент проделал едва заметное движение в сторону Синдзи. Справа и слева от него пронёсся вихрь –синхронно появились две высоченные (значительно выше человека) тонкие фигуры, замотанные в чёрную мешковатую униформу без знаков различия. Они тоже носили трехглазые маски. – Бросьте оружие и не совершайте резких движений, гражданин Усотсуки, – отчетливо произнес агент I-7. – Если Вы не хотите преждевременно расстаться с жизнью. Синдзи хотел ответить что-то высокомерное и циничное, но внезапно для себя спросил, доставая вымокший пистолет. – Меня сдал тот пилот? – Товарищ Фушуи не являлся участником операции, – неожиданно, может быть и для самого себя, ответил агент.  На самом деле, приятно было слышать это, даже если агент врал. Он бросил пистолет. Верный ТТ поднял фонтанчик красных брызг и исчез. Можете приступать, товарищ агент. Человек в маске достал руку из-за пазухи – в ней ничего небыло – и указал на Синдзи. "Обезопасить". Две зловещие фигуры за его плечами судорожно дёрнулась – их плащи шумно развевались в воздухе мгновением позже. Синдзи успел уловить только призрачные очертания двух одинаковых костлявых силуэтов серийных Ев, несущихся к нему навстречу, и взрыв красного раствора перед собой, куда синхронно приземлились их ноги. Спустя ещё одно мгновение они оказались справа и слева – их невообразимо длинные руки с острыми кистями были странно изогнуты в жесте, который Синдзи осознать не успел. Он не успел даже почувствовать боли, когда на него с двух сторон с идеальной точностью обрушились коронные удары метабиологических дзюдоистов. Это было похоже на лобовое столкновение с товарным поездом. С двумя товарными поездами, аккурат между ними. Обмякшее, бесчувственное тело висело на жилистых объятьях Ев, пока они без труда тащили его к трапу VTOL-невидимки. Агент скучающе что-то докладывал по секретному каналу, застегивая пластиковый мешок с парой старых башмаков и цветными очками. Озеро хранило молчание.