Случайности

      В дороге никогда не бывало тихо. Она звучала то звонко, как колокольчики, то монотонно, как навязчивый вой, то методично, как очень изощрённый барабанный бит. Иногда это были просто хаотичные звуки, а иногда, вслушиваясь словно можно было найти в этих случайностях какую-то закономерность: два воя проехавших мимо машин, небольшая кочка, лязг подскочившей где-то в багажнике барабанной установки, звон оставленной на столе посуды, ещё две машины, одна кочка, снова лязг, лишняя кочка, лишняя машина и порядок терялся окончательно. Тихое сопение Шаво слышалось из другого конца автобуса, Джон ворочался, и его кровать поскрипывала. Штора на кровати Сержа просвечивала мягким светом: ему, как всегда, не спалось. Всë было спокойно, так как и должно было быть. Совсем недавно Дарону исполнилось тридцать, а Сержу тридцать восемь, и, к счастью, их дорожная песня продолжалась.       Mezmerize собрал отличные отзывы, хорошо продавался, их номинировали на Грэмми. Два года его практически одиноких творческих мук, два года его работы на износ, два года ссор и разногласий. И Дарон снова в эйфории на вершине мира. И каждый его шаг, и всё, чем он жертвовал и что он отдал в конце концов стоили того.       В случае с Сержем цена не была так уж высока. Сплошные привилегии.       Дарона устраивало, как мало изменилось между ними. Они словно и не встречались, а скорее сталкивались. Сталкивались в отелях, за кулисами, пару раз в этом самом автобусе, когда Джон и Шаво уходили в город. И каждый раз между ними разыгрывался странный спектакль «Привет, как удачно, что я наткнулся именно на тебя (мы ведь вовсе не живём в паре метрах друг от друга), а мне вот здесь как раз нечем заняться и, кстати, я очень возбуждён…»       А в остальном всë было, как и раньше: иногда легко, а иногда натянуто.       Ни у кого из них не хватало смелости заговорить об этих отношениях и дать им какое-то название. Странные глупые сентиментальности проскакивали иногда между ними и забывались где-то в номерах гостиниц, как носок, который забыли закинуть в чемодан.

***

      Дарон от чего-то очень легко принял эту часть себя. Оглядываясь назад, наверное, он всегда был немного…таким. Странным подростком, любящим маскулинный металл и розовые девичьи вещицы — довольно бисексуально. Может быть, не просто так ему нравилось раньше, что взгляды некоторых парней задерживаются на нём: на его откровенной одежде и макияже. В их внимании всегда было что-то волнующее, особенное и запретное. Что-то на грани страха и интереса. Может быть, не всех из этих парней ему стоило тогда грубо посылать.       Вспомнился странный разговор с матерью, кажется это было в 1995. Дарон тогда пришëл домой с их «гаражного» концерта Soil только в пять утра, и думал, что отлично скрывает, как он пьян и накурен. Мать застала его за ночным расхищением холодильника. Она лишь вздохнула, увидев его состояние: Дарону было почти двадцать и уже тогда спорить с ним было почти бесполезно. Но она настояла на том, чтобы он съел нормальный завтрак.       Пока он жадно уплетал яичницу, мать тушила сигарету об пепельницу и смотрела на него с какой-то грустью в глазах. Дарон не совсем понимал почему. Конечно, он непутёвый, он поставил на музыку слишком много, у него нет нормальной работы и всë такое. Но в глазах мамы сейчас словно было нечто иное, более тревожное.       Зепур вдруг начала вслух вспоминать какого-то парня из Ирака. Дарон сначала не слишком вникал: всё ещё не мог сосредоточится. Он любил свою мать, но она много говорила, и иногда её речь была похожа на круглосуточную радиостанцию из иракских воспоминаний и нравоучений. Он лишь изредка кивал, но позволял своим мыслям витать. Однако рассказ матери становился всё эмоциональнее.       — У нас с твоим папой было много таких знакомых, знаешь, это не редкость среди танцоров и художников…       Дарон теперь жалел, что прослушал первую половину. Зепур продолжала:       — Юсуф танцевал народные танцы в группе твоего отца. Ему было всего-то восемнадцать — ужасно талантливый. Его…парень конечно был гораздо старше и работал где-то в правительстве. Но он души в нём не чаял, всегда дарил ему дорогие подарки, водил в рестораны и всё такое. Мы все конечно знали о них, но никто не говорил напрямую.       Её глаза вдруг заблестели от слёз, но голос стал лишь горячее и твёрже.       — Юсуф не пережил Саддама. Их с парнем задержали, они месяц пробыли где-то в тюрьмах. Мы даже не нашли тело Юсуфа. Его парню как-то удалось выбраться: наверное, связи его семьи. Я однажды встретила его на рынке. Он выглядел ужасно: у него не было ушей и впали щёки, но я так разозлилась, что накинулась на него. Орала «Где Юсуф, где похоронили Юсуфа?!» Не стоило мне этого делать, он, наверное, даже и не знал…       Дарон тут же потерял аппетит. Такие истории всегда парализовали его, заставляли ценить ту безопасность, которую подарили ему родители. А ещё стало стыдно за себя: в детстве он со своей «бандой» избил пару парней под предлогом того, что они геи. Честно говоря, он никогда их по-настоящему не ненавидел, но было время, когда он искал любой повод для того, чтобы выплеснуть агрессию.       Однако Дарон всё ещё не совсем понимал, почему Зепур завела этот разговор.       И тут до него дошло: ну конечно: он сидел в розовом топике в стиле Барби и с остатками помады на губах. Он даже забыл об этом, а мать надумала себе бог знает чего. В ином случае Дарон бы посмеялся над её бурной фантазией, но Зепур была сейчас такой уязвимой…       — Мам, ну ведь поэтому мы здесь, да? Никакого Саддама здесь нет, никого не заберут в тюрьму, — он подошёл к ней и неловко попытался утешить, положив руку на спину. — И я не…интересуюсь парнями, если это то, что тебя волнует. Это… — он показал на своё лицо — просто сценический образ, ладно?       Какой бы терпимой и понимающей не была его мама, он услышал вздох облегчения.       Сейчас бы она наверняка посмеялась: она ведь оказалась отчасти права в своей догадке. Может быть, иногда помада и топики не были просто сценическим образом.

***

      Всë происходило где-то между. Полужизнь на полпути. Пол в автобусе дрожал и порой казалось, будто это невесомость или вода под их ногами. А они словно стояли посреди этого на хрупком плоту-автобусе, шатаясь и отчаянно цепляясь друг за друга.       Жизнь была дорогой, была мерцающими кадрами на киноплёнке. Каждая картинка улетала в небытие прежде, чем они концентрировали на ней своё внимание. В дороге всё это становилось таким неважным: очередная прочитанная книга Джона, очередной высокий смешок какой-то девушки Шаво, очередной многозначительный взгляд, брошенный Дароном в сторону Сержа, очередной саундчек, публика, концерт, настойчивый стук в дверь номера Сержа снова и снова…       Серж несмело тянулся к нему за поцелуями, и Дарон тянулся к нему в ответ, потому что пока земля дрожала под их ногами, пока они жили свою странную полужизнь это совсем не имело никакого значения.

***

      Между Калифорнией и Техасом их автобус заглох на полдороги в глуши, и это вынудило их наконец сойти на землю и посмотреть на ночное небо. В ту ночь оно баловало яркими веснушками звëзд, и воображение сразу рисовало сложные узоры созвездий — в токсичном задымлëнном городе такого не увидишь. Они вчетвером бездельничали у двери автобуса, Серж и Шаво от нечего делать наперебой выискивали странные звёздные закономерности и будто бы были даже рады этой внезапной остановке. Конечно, на земле во многом было лучше: на некоторое время прекратился настойчивый гул ветра за окном, и не свистело в ушах вечно продувающее окошко, а пятки ощущали приятную надёжность стынущего асфальта. Лишь прерывистый звук мотора нарушал идиллию: их водитель уже некоторое время безуспешно пытался завести автобус.       — Эй, зацени, Дарон: там созвездие рака! Его же почти нереально увидеть! — Шаво радовался, как ребёнок — Вы с Джоном оба родились под ним, поэтому постоянно срëтесь! — он ткнул худощавым пальцем в небо и соединил воображаемой линией мерцающие точки.       Дарону совсем не хотелось болтать: из-за вынужденной остановки они опаздывали, и он мог думать лишь о том, как им придётся завтра спешно готовиться к концерту, терять драгоценные часы сна. А ещё о том, что он не успеет навестить Сержа в его номере.       Вместо Дарона в разговор влез Джон.       — Вы, ребят, походу начитались журналов для домохозяек, если верите в эту хуйню, — он кивнул в сторону мятой брошюры в руках Сержа.       — А почему нет? Скучно же и не спится, — оправдался Серж. — И них всегда самые сложные кроссворды.       — И статьи про женские оргазмы, — хихикнув, добавил Шаво.       Серж пролистал несколько страниц, пробежался по тексту глазами.       — Вот смотри, что тут про вас пишут: «Раки. Нацелены на работу и карьерный рост, обычно добиваются большего успеха в молодости. Вспыльчивы …»       — Бред. — пробурчал Джон.       — «Индивидуалисты. Не принимают чужое мнение…»       — Я вообще не такой.       — «В душе очень ранимы и чувствительны…»       Серж многозначительно покосился в сторону Дарона, и Дарон одарил его тяжёлым и зловещим взглядом.       — Да ты эту херню на ходу выдумываешь! — вспылил Джон.       — Может быть… — Серж загадочно улыбнулся.       — Ты злишься, потому что это правда, чувак, — Шаво ласково ударил Джона по плечу, — Дарон, а ты согласен?       «Вот упёрлось же ему моё мнение!» — подумал Дарон. Должно быть, Шаво видел, что друг не в духе и пытался его растормошить.       — Согласен с Джоном. Полная хуйня, — зло бросил Дарон, продолжая пристально смотреть на Сержа.       А он всё невинно улыбался ему, будто бы и вовсе не собирался никого подкалывать. Нечестно было иметь такую обезоруживающую улыбку — ей, наверное, можно было останавливать войны. Иногда, когда у Дарона случался очередной приступ обиды, одна лишь эта улыбка спасала его от того, чтобы выговорить Сержу лишнего. Улыбнулся, и всё: бросай оружие, Дарон, у нас очередное перемирие, отметим сегодня в моём гостиничном номере!       — И всё-таки вы оба такие типичные раки, — вздохнул Шаво.

***

      Между Техасом и Флоридой старенький дерьмовый ящик в придорожном магазинчике крутил MTV, пока Дарон выбирал пиво. Звук был ужасный, картинка была ужасной и это раздражало уши хуже, чем если бы в них поковырялись зубочисткой. Невозможно было даже разобрать песню. Дарон подумал, что владелец магазина должен как-то пересмотреть своë ведение бизнеса, потому что это вызывало у него желание только поскорее отсюда смыться.       Вдруг композиция сменилась, и сквозь какофонию помех приступили узнаваемые очертания. Многократно проигранные в его спальне аккорды, выстраданная, доведëнная до идеала аранжировка, его голос, голос Сержа… Это было просто чудом рождения! И вот он словно бы попрощался с песней, и она полетела по миру: проникала в головы, слышалась в чьëм-то тихом фальшивом напеве и разлеталась по всем дерьмовым телевизорам во всех дерьмовых продуктовых в глубинке. Да, определëнно всë на свете стоило того.       Он был просто армянским парнем, в данный момент вращавшимся в консервной банке автобуса с тремя другими армянскими парнями и, тем не менее, ему принадлежал целый мир.       Дарон набрал полные руки пива из холодильника и подошëл к кассе. Неизбежно он увидел экран телевизора и, хотя это было кощунственно смотреть и слушать лауреата Грэмми в таком качестве, невольно загляделся на клип, пересмотренный им много раз.       Вспомнил, как они это снимали: было весело вообще-то. Они дурачились с реквизитом и мерили полицейские шлемы. Смеялись рассматривая, как Серж получился на раскадровке у художника. Серж вообще вышел в итоговом клипе особенно хорошо: он выглядел идеальным в контрастном красном освещении, энергично танцевал и падал на колени, закатывал глаза будто в экстазе (последнее Дарону особенно нравилось пересматривать). Словом, блистал харизмой.       Всë это, конечно, было только игрой на камеру: чем-то нереальным. Дарон обернулся и сквозь стеклянную дверь магазина увидел своего неидеального Сержа. Тот сидел на ступеньке автобуса и курил. Солнце заставляло его щурится, живые, красивые морщины появлялись от этого вокруг его глаз. Флоридская жара видимо смогла согреть его: он был в лëгкой одежде и шорты не скрывали его икры, а в вырезе футболки едва проглядывали его волосы на груди. И, если бы Дарон приблизился, он бы наверняка почувствовал запах его пота и сигарет. Дарон хотел бы сейчас попробовать, как эти запахи ощущались на вкус, но не мог: даже в этой глуши вокруг было слишком много глаз. Суетливый дорожный распорядок вносил в его жизнь много неудобств.       Серж всегда отрицал физическую зависимость от сигарет: говорил, что на самом деле все зависимы от тех небольших пауз в жизни, которые даëт перекур. Сейчас он, похоже, наслаждался своей небольшой паузой, потому что лицо его было умиротворëнным, задумчивым, но в чëм-то очень печальным. Он выглядел как мудрец, развлекающий себя ленивым созерцанием мира под этим ленивым палящим солнцем. Таким Серж был теперь, когда думал, что на него никто не смотрит.       Заметив пристальный взгляд Дарона, он мгновенно улыбнулся и помахал ему рукой. Нет, всë-таки было просто незаконно обладать такой улыбкой. Это была улыбка обманщика, потому что она всегда выглядела такой искренне счастливой и так хорошо скрывала душу своего обладателя.       Дарон рассчитался с кассиром и вышел к автобусу с полными руками пива, очень кстати охлаждающим его пылкое настроение.       — Пиво будешь? — спросил он, уже зная, что Серж откажется. Алкоголь тот в последнее время не пил.       — Нет, спасибо, — Серж сделал паузу, и словно бы в последний раз оглядел их остановку, — Что, уже пора? Так глупо, почти ничего не запоминается. И снова куда-то гнать…       — Да было бы что запоминать, всё же одинаковое.       — Ну, хотя бы вот тебя с этим пивом. Приходится же хоть что-то запоминать, чтобы всё не слилось в кашу, а иначе получается целый год жизни впустую. Я вот из нашего тура по Toxicity совсем уже ничего не помню, — он снова оглядел Дарона и трассу, и магазинчик с его замызганной витриной. — Да и здесь хорошо между прочим, если приглядеться…       Дарон пригляделся, но ничего особенно хорошего не увидел.       — Ага, если тебе так нравится, высадим тебя здесь, как Мастейна. За плохое поведение. Серж, твоя задница мне вообще-то вход загораживает! — возмутился Дарон.       Серж нехотя поднялся, и они вернулись в автобус. Снова завёлся мотор и снова зашумела в ушах дорожная музыка.

***

      В ту же ночь в автобусе он целовал шею своего неидеального Сержа. Тот, полусидя, откинулся на подушку, а Дарон оседлал его бёдра. Мягко горел ночник, а забытый кроссворд затерялся где-то в одеяле. Лишь тонкая занавеска на кровати отделяла их маленькое личное пространство от большого и быстро движущегося мира.       Шея Сержа, как Дарон и думал, пахла мужским потом и женским кондиционером для волос. Вдвоём здесь было всё ещё жарко даже ночью, и вся эта мягкая атмосфера делала их ленивее. Дарон пока только слегка касался Сержа губами. Серж гладил его спину кончиками пальцев и тяжело дышал. Вдруг вместо очередного вздоха с его губ сорвался тихий стон. В голове Дарона он прозвучал сейчас как самый громкий звук на свете, он испугался и грубо зажал Сержу рот ладонью.       — Какого хрена? Ты хочешь, чтобы нас тут спалили? — самым агрессивным на свете шёпотом возмутился Дарон.       Серж замычал, и он убрал руку.       — Тут вечно этот гул, а Шаво и Джон спят как убитые, и мы вообще в другом конце автобуса, — тоже шёпотом парировал Серж. — В крайнем случае подумают, что я дрочил.       — Ты что, какой-то извращенец? Нравится лишняя публика?       — Я извращенец? Это вроде не я полез в чужую кровать.       Тут у Дарона не могло быть хороших оправданий.       — У нас неделю ничего не было.       — Всего неделю? К хорошему быстро привыкаешь, да? — лукаво улыбнулся Серж.       Дарон и в самом деле привык. Может быть, это была только химия, так ведь бывает, когда ты долго близок с человеком: один только его запах, прикосновение, один только намёк на его присутствие, его случайно брошенные вещи, всё это вызывало возбуждение. Это произошло так быстро: мозг Дарона просто решил, что Серж теперь принадлежит ему, и тело изнывало от неудовлетворения.       Взгляд Сержа задумчиво забегал по комнате, а большие пальцы рисовали круги у Дарона на спине.       — И вообще-то я хотел поговорить…обо всëм этом, — Боязливо начал он, но потом глубоко вздохнул и более уверенно сказал. — Ты не думал, что честнее было бы рассказать Джону и Шаво? Понимаешь, я немного устал демонстративно расходиться по разным номерам, прятаться…       Дарон чуть ли не взвыл. «Он что собирается сейчас об этом говорить?»       — Нет, это ужасная идея.       — Они наши лучшие друзья. Что в этом такого?       — Даже не думай! Да и о чëм здесь вообще говорить? Не о чем…       — Ну, конечно…не о чем, — обречëнно согласился Серж.       Может быть, это была лишь игра света от ночника, но Дарону показалось, что в глазах Сержа промелькнула обида. А ещё что-то отчаянное, пугающее и даже мстительное.       Он не совсем понял, как это произошло, но его вдруг опрокинули на подушку, а Серж навис над ним. Его кудри щекотали лицо, и в их тени Дарон больше не мог разглядеть выражение лица, но он знал, что Серж сейчас на грани эмоций. И от этого тепло в животе Дарона разлилось с новой силой. Ему нравились моменты, когда они оба были на грани: импульсивные слова и действия казались ему порой честнее всех, даже если потом за них было мучительно стыдно.       Дарон приподнял курди Сержа, чтобы разглядеть его лицо. Нет, больше не осталось ни следа от той вспышки. Одно лишь только обожание в глазах. Это Дарон, впрочем, тоже любил: на сцене он сходил с ума от сумасшедшего, отчаянного одностороннего обожания фанатов, а в постели это был Серж. Но взгляд Сержа был фанатичным лишь отчасти: может быть где-то в этих морщинках, в тяжёлых веках и лёгкой синеве под глазами таилось так же какое-то внутреннее обволакивающее тепло.       Тёплые руки Сержа забрались ему под футболку и, наверное, той ночью Дарон был тем, кому пришлось сдерживать стоны.

***

      В Хэмптоне, Вирджинии, они вдвоём смотрели саундчек Amen и снова курили, отдыхая на пластиковых сиденьях.       Дарон был крайне увлечён их музыкой уже некоторое время и откровенно наслаждался, периодически вскакивая и качая головой в такт. Все эти грязные панковские треки просто соответствовали его настроению. После песни «California bleeding» Дарон заорал во всю силу своего голоса «Это было ахуенно, Кейси!» и показал большой палец в сторону сцены. Устав, он наконец плюхнутся рядом с Сержем на сиденье.       — Это был мой любимый: Калифорния истекает кровью! Ебучая траханная во все дыры Калифорния! Я уже соскучился, — пояснил он, переводя дыхание.       Серж рассмеялся.       — Да, это определённо звучит как дом.       Они все соскучились. Каждый из них пытался увезти частичку дома с собой. Джон развесил над своей кроватью плакаты с Зелëным Фонарëм, заставил полки какими-то экшн фигурками и книгами. Вокруг Шаво словно сами собой начинали появляться листочки с абстрактными рисунками и дорогие сигары. Дарон притащил с собой огромную коробку кассет, пластинок, дисков и беззастенчиво врубал их иногда на полную громкость. Серж… пожалуй он был тем, кто оставлял на их совместном быте наименьший след. Оставалось только догадываться, что же он на самом деле ассоциировал с домом.       — Дай мне ещё закурить! — попросил Дарон.       Серж протянул открытую пачку. Дарон вытащил сигарету, зажал её между пальцев и, хотя у него была зажигалка, наклонился к Сержу, чтобы прикурить. Серж подался к нему. Дарон, не сдерживая свой маленький порыв пофлиртовать, посмотрел на него в упор. Он прекрасно знал, какой эффект оказывают на людей его глаза. Уголки губ Сержа едва заметно поднялись, и он оперся рукой на спинку сиденья за Дароном. Дарон сделал затяжку, тлеющий огонëк перекинулся на его сигарету, и он слегка запрокинул голову назад. Его волосы распростëрлись по руке Сержа.       — Тебе нравится? — указав на сцену, поинтересовался Дарон. Может их музыкальные вкусы разошлись, но старая привычка с надеждой спрашивать у Сержа мнение о песнях осталась.       — Мне нравятся тексты: они злые и эмоциональные. Напоминают мне те, что мы писали, когда были моложе.       — Пфф, мы разве сейчас старые? Да во мне ещё дохрена злости и эмоций!       — Я знаю.       — Ты думаешь, это незрело? — немного обиженно спросил Дарон.       — Я думаю, ты такой, какой есть. А значит это правильно, что ты такой.       Снова это снисходительное «ты такой, какой есть». Это не звучало обвинительно, а просто нейтрально, но Дарон словно слышал упрëк.       Прости, но мне не жаль       Прости, что живу так…       Он в глубине души понимал, что между ним и Сержем происходит какая-то нелепица. Им было хорошо вместе, но они словно скрывали друг от друга нечто самое сокровенное. Может это слава так повлияла на них: сделала более закрытыми даже друг перед другом.       Потому что это слишком близко для тебя,       Потому что это слишком близко для меня       Сейчас они и правда были очень близко. Если бы он ещё немного запрокинул голову, он лëг бы Сержу на плечо, и если бы Серж ещё немного наклонился, их губы бы встретились. Но Дарон боялся таких откровенных публичных проявлений привязанности: он не вёл себя так на публике даже со своими бывшими, что уж говорить о коллеге по группе.       Серж положил свою ладонь на его плечо, и из-за его долгого взгляда Дарона на секунду охватила паника. Он правда испугался, что Серж собирается его поцеловать прямо здесь при Amen и всех случайных свидетелях на этом стадионе. Но тот лишь наклонил к нему голову и едва коснулся кудрями его макушки, как иногда во время концертов.       Это ничего не значит для тебя       Это ничего не значит для меня       И всё-таки это было хорошо, даже если на самом деле это ничего не значило.

***

      Между Флоридой и Джорджией Джон случайно проснулся среди ночи и обнаружил Сержа на его койке. Он поминутно клевал носом в журнал, что не было удивительным. Удивительным было то, что Дарон тоже был там. Он спал, навалившись на Сержа и обнимая его за талию, словно сбившееся одеяло или мягкую игрушку. Поза казалась неудобной для обоих, но это их кажется мало волновало. Сонные взгляды Сержа и Джона встретились. Джон фыркнул, а Серж лишь сонно улыбнулся. Джону он показался тогда счастливым, а потому, поборов своё отвращение, Джон не стал нарушать идиллию этих фриков.

***

      Между Вирджинией и Мэрилендом дорога была особенно хреновой. Все, кроме Сержа, выпили лишнего на вечеринке и теперь страдали и периодически бегали блевать в туалет. Как на зло, трясло на этом участке особенно сильно, поэтому каждая кочка сопровождалась синхронным воем Шаво и Дарона и немым криком Джона.       И, как на зло, их общая аптечка была опустошена ещё два подобных инцидента назад. К счастью, у Сержа всегда была своя. Это уже стало чем-то вроде их внутренней шутки: «Ты такой старый, Серж!», «Эй, попроси таблетки у нашего дедули». Теперь им было не до смеха, и, как только Серж предложил ему заветную коробочку, Дарон жадно припал к ней.       Пока Дарон рылся в сверкающих блистерах в поисках чего-то с парацетамолом в составе, Серж стоял рядом со стаканом воды наготове и сочувственно смотрел на него. Пустой блистер, снова пустой, полупустой, какие-то витамины… «А после тридцати приходится пить реально много таблеток.» — подумал Дарон.       Он приглядеться к одному из блистеров: его взгляд привлекло знакомое название. Нечто уже почти забытое. Худший кошмар его подростковых лет.       К нему вернулись воспоминания и его затошнило ещё сильнее. Перед глазами промелькнули все его моменты ужасной апатии, когда он неделями не мог даже встать с кровати и лишь безрадостно окидывал взглядом постер с Бриджит Бардо, гитару и все свои пластинки Slayer. Когда он просыпался среди ночи, обливаясь потом и не мог заснуть до утра. Когда мать буквально за руку тащила его ужинать. А ещё вспомнился самый позорный момент его жизни, когда девушка пригласила его к себе домой, а у него даже не встал.       — Ебучий Прозак! Ты пьëшь это дерьмо?       Серж виновато поджал губы.       — Прости, я знаю, как ты к такому относишься, поэтому не сказал. Ты не должен был это видеть.       — Это заговор фармкомпаний: ты и не заметишь, как станешь зомби!       — Мне с ними лучше, — сказал Серж и твëрдость его убеждения слышалась в голосе, — Но мне жаль, что у тебя был негативный опыт, — добавил он.       Дарон хотел бы сказать что-то: импульсивно обвинить Сержа в том, что он не может выносить их компанию без антидепрессантов, что все проблемы Сержа с голосом только от этого, что это нихрена не помогает, а только делает хуже всей группе. Но автобус снова сильно тряхнуло и ужасный выстрел боли в черепе прервал все его мысли. Он отчаянно схватился за руку Сержа, а Серж чуть не пролил на себя стакан воды.       Определëнно нужно было как можно быстрее найти парацетамол.

***

      На остановке в Пенсильвании Джон предложил Дарону и Шаво «сходить наконец нормально пожрать без этого травоядного». Они втроём сидели на приятной уединённой террасе модного гриль-ресторана и вокруг витали мясные запахи. Сначала было неплохо: они болтали о своём успехе, о продажах, о Грэмми, так, словно это никогда и не закончится. Через год они выпустят новый альбом, и эйфория продолжится. Дарону нравились такие разговоры. Может быть, это отчасти было его проклятьем: он всю жизнь остро нуждался в этой подпитке, и чем выше был его успех, тем меньше он хотел сбавлять обороты. Оставалось лишь повышать дозу.       В какой-то момент разговор свернул в более личное русло. Джон и Шаво обменивались непонятными взглядами, заметно нервничали и словно ходили вокруг да около проблемы, о которой боялись упоминать. Наверное, будь Дарон тогда чуть сообразительнее, он бы сразу догадаться, что не просто так в Джоне проснулся романтический порыв угостить его ужином. Бесплатный гриль был только в мышеловке, и когда Дарон почти закончил со своей порцией стейка и вторым бокалом вина, друзья начали зажимать его с двух сторон неудобными вопросами.       — Дарон, мне кажется есть кое-что, о чëм нам следовало бы поговорить, — начал Шаво как бы издалека, и этого было достаточно, чтобы Дарон понял в каком он дерьме.       Джон был прямолинейнее:       — Что у вас с Сержем происходит?       Дарон моментально ощетинился, словно бы на него набросились с кулаками. Он всегда ненавидел, когда Джон лез в его личную жизнь. Ничуть не меньше он ненавидел, когда Шаво начинал говорить с ним тоном школьного психолога.       — Он не хочет пока записывать новый альбом и страдает какой-то хернёй. В остальном у нас всё хорошо. Как всегда. Что вас не устраивает? — отрывисто, едва скрывая раздражение отчитался Дарон.       — По-моему у вас даже слишком всë хорошо! — сказал Джон с резким обвинением в голосе, — Боже, мы столько лет знакомы, я-то думал, что хорошо вас знаю… — запричитал он, нервно теребя свои отросшие волосы, словно вспомнил о чём-то ужасно травматичном.       Терапевтический диалог затрещал по швам с первых реплик, и Шаво попытался исправить ситуацию.       — Слушай, Дарон, — начал он примирительным голосом, — Вы правда можете нам рассказать, мы не осудим. Мы же лучшие друзья.       Шаво бросил на Джона взгляд, как бы вопрошающий «ты же со мной согласен?». Джон едва заметно кивнул ему и состроил, как мог, своё самое доброе и понимающее лицо. Их двоих сейчас можно было фотографировать на слащавые открытки иеговистов.       — Мы всë понимаем, мы сейчас все очень близки и типа… это неизбежно, что мы знаем слишком много о личной жизни друг друга. В конце концов я тоже грешен… — снова затянул неловкую тираду Шаво.       — Да о чём, блять, вообще речь? — перебил Дарон.       — О том, что я слышал твои пидорские стоны позавчера ночью! — в конце концов не выдержал покрасневший от злости и смущения Джон.       Кровь резко прилила к лицу Дарона. Рациональная мысль отрицать всё до последнего в моменте забылась, сменившись вопросом «Я что, правда такой громкий?». Воцарилась тишина, такая неловкая, что её можно было прощупать.       — Я дрочил. — ляпнул Дарон первое, что пришло в голову.       — Боже мой, вы оба продолжите отрицать очевидное до последнего? — воскликнул Джон в отчаянии.       «Вы оба» — значит они и Сержа пытали вопросами. Дарон был благодарен, что он сохранил тайну.       — Дарон, извини, но это просто невозможно уже не замечать, — вздохнул Шаво, — Я думал… — он снова посмотрел на Джона, — мы думали это, конечно, слегка ебануто то, что это именно вы с Сержем, но это…у нас с этим всё в порядке, понимаешь? Мы просто хотели услышать от вас хотя бы пару слов…       Дарон на секунду задумался над этим. Они почти сломали его упрямство. Но признаться значило бы облечь их с Сержем отношения в слова, сделать их реальными. Не чем-то едва уловимым, не случайными порывами страсти, не тем, что не требовало обязательств, а… чем-то.       Да и какие слова выбрать? «Мы встречаемся» — это, пожалуй, слишком много для того что у них было. Люди встречаются, а потом женятся и стареют вместе. Когда-то Дарон, может, и мечтал постареть вместе с Сержем, стать великими, покорить мир. Было ли это возможно теперь? Детская наивность всë ещё шептала ему «Да», но более здравая его часть пребывала в пугающей неопределëнности. Да и обида всё ещё была слишком сильна.       «Мы друзья с привилегиями» — это было честнее, но несколько скандально. Почему-то представлялись заголовки жëлтой прессы: «SOAD больше не удовлетворяют женщины» или «SOAD устроили дорожный марафон гейского секса». Нет, об этом не хотелось даже думать.       «Мне нравится, что Серж влюблëн в меня и не может от нас уйти. А ещё мне нравится секс с ним.» — шептала ответ какая-то чрезмерно честная часть его сознания, и кусок стейка вставал поперëк горла от этой честности.       — Ничего… совсем ничего между нами нет.