Свитер

      Тысяча девятьсот тридцать девятый год. Война набирала обороты, в Европе нарастала паника, а виновник торжества со спокойной душой отдыхал у горячей печи, выпивая сладкий чай с мёдом и слушая шипящее радио. За окном разразилась метель, и все поездки не то что заграницу, даже в другие города были приостановлены всвязи с погодными условиями, и воплощению Германии пришлось согласиться остаться на ночь у русского дома, что расположился вдали от центральной площади, московского кремля – добираться сюда по лютому холоду было тем ещё удовольствием.       Что горячая кружка, что радость от подписанного договора о дружбе согревали тело и сердце, но даже так от обморожения с такой же лёгкостью, что и Союз, Рейх избавиться не мог. Они только зашли в дом, а Сергей, засуетившись, поспешил разогреть чайник и устроить гостя у недавно растопленной печки, чтобы отогреть и отогнать простуду. Немец к такому климату привычен не был, оттого мёрз очень легко, тем более, будучи одетым совсем не по погоде. Он знал о прогнозе, но по собственной глупости и самоуверенности решил, что осеннего пальто хватит для того, чтобы оставаться в тепле даже под буйством ледянящего ветра. Прогадал, конечно, за что получил вполне заслуженный нагоняй от Серёжи.       — Ну как, нацист ты мой ненаглядный, согрелся? — Ехидный голос мужчины раздался со спины, когда не подозревающий о его приближении немец сидел в позе креветки, грея румяные щёки над чугунными кольцами, между которыми сквозь щели можно было разглядеть бушующее пламя. От прикосновения к плечу Фридрих вздрогнул.       — Не пугай так, — Рейх недовольно вздохнул, не удостоив Советов даже взгляда. Он устало зарылся во влажные волосы пальцами, оперевшись локтём о собственное колено, и с недавних пор пустующую кружку поставил на пол, чтобы не мешалась в руках, — не до конца, хочу ещё посидеть. Унеси кружку, а то разобьём ещё случайно.       Сергей хмыкнул, но спорить с дрожащим немцем не стал, позволил ему немного покапризничать, зная, что отходить тот от холода будет ещё долго. Рейх проследил за ним взглядом, сосредоточившись на мышцах спины, что напряглись, когда Союз наклонился за пустой кружкой, и снова вздохнул. Серёжа отошёл к столу, а потом и вовсе покинул кухню, оставив Германию наедине с собой.       Фридрих остался сидеть на стуле во всё том же положении, склонившись над печкой и слушая бурление воды. Приятный жар обдавал лицо, вызывая колющее ощущение под кожей, но раздражала форма, что липла к телу из-за обилия пота, и ему очень сильно хотелось сменить одежду, желательно перед этим принять ванну. Хотя, идея просто напросто раздеться и укутаться в одеяло тоже была привлекательной, а ещё менее энергозатратной: будь он дома, так бы и сделал, но в гостях у СССР не позволит себе такого поведения.       — Фрид, — Снова Серёжа. Они давно перестали общаться фамильярно(нашли общий язык), оттого Рейх не обратил особого внимания на сокращение своего имени, только чуть поморщился, непривыкший к подобного рода обращению, — переоденься. Нечего в рабочем по дому шнырять.       — Во что? У меня с собой только верхняя одежда, — Он махнул рукой, изъявив желание, чтобы Советы отстал от него с глупыми предложениями, но в ответ на его голову кинули что-то мягкое и тяжёлое, по ощущениям, кофту или свитер. Выражение растерянности на его лице стоило бы видеть.       — Надень мой свитер, теплее будет.       — Не при тебе же, коммуняга.       — Стесняешься?       Рейх с раздражением встал, довольно резко, если так посудить, и повернулся к Советам, что смотрел на него своим серым глазом со скрытой улыбкой. Этот мужчина редко когда показывал своё веселье губами, зато в мимических морщинках и чёрном зрачке можно было легко разглядеть любую эмоцию. Фридрих слегка наклонил голову в сторону, оскалился, попытавшись выдавить улыбку, и грубо произнёс:       — А мне что, перед тобой раздеваться? И почему ты не дал мне штаны? — У него были небольшие проблемы с самоконтролем и вспышками гнева. Союз привык, и лишний раз не обижался.       — Потому что любые мои штаны будут с тебя слетать. А свитер достаточно длинный, чтобы весь срам прикрыть. Всё равно под одеяло полезешь, я уже постелил тебе на диване, — Он пожал плечами, подняв руки, согнутые в локтях, и Рейх на это действие только недовольно что-то пробурчал.       — Свали, дай я спокойно переоденусь.       — Чисто чтобы довести тебя до нервного тика, я останусь здесь и буду смотреть. Что, стыдно, что ты худой, как палка? На меня насмотрелся и завидуешь, да?       — Помолчал бы, амбал-переросток.       — Тебе помочь?       Фридрих злобно нахмурился, сжал губы и закрежетал зубами. Союз обожал выводить всех вокруг себя на эмоции, ему это будто удовольствие доставляло, а издеваться над Рейхом ему точно нравилось втройне. Фридрих учился брать контроль над собой, и у него это неплохо получалось, но Серёжа, чёрт бы его побрал, отлично умел эти усилия сводить на нет, и из-за этого заметно гордился собой. В голове ничего кроме матерных выражений у Германии не мелькало, но уж их то он постарался придержать при себе, чтобы совсем не оскотиниться в присутствии Советов, иначе тот посчитает себя победителем. Проигрывать Фридрих был не намерен.       С недовольным лицом он быстро расстегнул мундир, кинул на стул с особой небрежностью, а затем принялся за пуговицы на белой, промокшей рубашке, под пристальным взглядом Союза вынужденный управиться с этим как можно скорее – не получалось: пальцы дрожали. То ли не отогрелся до конца, то ли от внимания Сергея было тяжело сосредоточиться на мелкой моторике, и выходило из рук вон плохо. А Союз, видно, веселился, наблюдая за Рейхом, которого точно практически довёл до нервного тика.       — Не бойся, не съем, — Союз хохотнул, а Фридрих, в это время стягивающий рубашку с плеч, нервно выругался, нарушив собственный обет молчания, — чего ты такой нервный, а?       — Потому что ты специально выводишь меня из себя, идиот.       Германия у стены, Союз – совсем рядом, стоял над душой и смотрел пристально, будто наконец дорвался до того, что так давно хотел увидеть. Немец был не то чтобы худым, но по слегка выпирающим рёбрам было видно, что тот несколько недоедал и не уделял достаточно внимания физическим нагрузкам. Относительно слабый, страдающий быстрой утомляемостью и раздражительностью, он напоминал Союзу себя в первые годы жизни, когда только появился на свет воплощением, следующим целям народа, не понимающий тогда, что хорошо, а что плохо. Наверное, Рейху и сейчас тяжело осознать себя в полной мере, и излишек мыслей, эмоций, чувств с трудом укладывались в голове. Он не привык, и ему было тяжело, а организм штука такая, что психическое состояние влияет на него не слабее, чем здоровый образ жизни.       — Тебе стоит больше есть и спать.       — Спасибо за совет, но я предпочитаю самостоятельно решать, что мне делать.       — Правильный подход.       Фридрих закатил глаза. Он схватил свитер, несколько секунд разглядывал со всех сторон, надеясь понять, где зад, а где перед, а затем, плюнув на это занятие, просто надел, как есть. На лице, наконец, разгладились морщинки, и стал он выглядеть куда спокойнее, когда оказался в объятиях мягкой ткани, что приятно согревала, да и ощущалась на коже очень приятно.       — Так понравился? — Довольный проделанной работой Союз подошёл ближе, чтобы, несмотря на возражения, поправить смявшийся воротник. Рейх возникать не стал, только плечами слегка дёрнул, лишь бы как-то выразить своё недовольство. Смешной.       — Да, спасибо, — Поблагодарил только, довольный тем, что ему удалось избавиться от липкой рубашки и надеть что-то чистое, приятно пахнущее... порошком для стирки, которым обычно и пользовался Сергей.       — Снимай остальное. Я уберу вещи твои, завтра постираю.       — Ты сам стираешь? — Фридрих удивлённо выпучил глаза, и его реакция показалась Союзу столь забавной, что он не сдержал очередного смешка.       — Ну а кто ещё? Или ты, мальчик, так привык жить в тепличных условиях? Небось, и покушать принесут, и вещи погладят, и рубашку накрахмалят, и постель заправят.       — У меня для таких дел есть прислуга. А ты, я смотрю, сам себе раб.       — Мыться тебе тоже помогают?       Фридрих обиженно надулся. Что ни говори, а молодым был ещё этот пацан: девятнадцать лет отроду. Но у таких воплощений, как они, никогда не бывает детства и времени для веселья: они рождаются взрослыми, полными знаний и навыков, только для того, чтобы служить народу и государству. Союз вырос из "детства" уже давно, а во Фридрихе всё ещё осталась эта искра, желающая игр, веселья, шума и погрома. Конечно, он был умным, серьёзным, ответственным, и всё в таком духе, но жалость от того к нему меньше не становилась. Не нравилась Советам политика его государства, знал ведь, что такие долго не живут.       — Заканчивай. Я отвернусь, если тебе надо.       — Отвернись.       Союз так и сделал, раз уж предложил сам. Рейх в это время зашуршал одеждой, звякнул пряжкой ремня, и скинул штаны вместе с носками на тот же многострадальный стул. Серёжа, сложив руки у груди, ждал, и в ожидании стучал пальцем по предплечью, нетерпеливо бегая взглядом по комнате. Фридрих не особо торопился, что-то там делал, а когда затих, Советы и вовсе побоялся, что он там случайно навернулся и шею себе сломал. Обернулся – нет, всё в порядке, просто Фридрих старательно натягивал свитер пониже.       — У тебя точно нет ничего, что бы мне подошло? Не хочу я у тебя по дому в трусах щеголять.       — А я и не против.       Рейх поднял голову, и не было предела его гневу, когда заметил, что этот утырок посмел подглядывать. Не то что бы ему было дело до этого, но сам факт несколько смущал Фридриха, и это самое смущение ему совсем не хотелось показывать.       — Шутки в сторону, они вообще не смешные.       — Тебе эти штаны не пригодятся. Иди уже под одеяло, а то ноги себе отморозишь.       — Я тебя терпеть не могу, когда ты ведёшь себя подобным образом,— Рейх действительно разозлился, но больше спорить не стал, и, одёрнув подол вязаного свитера, босыми ногами поторопился в зал, что был напротив кухни.       Там действительно был застелен раздвинутый диван, с виду большой и мягкий. Гостить у Союза Фридриху уже приходилось, но ночевать у него – никогда, как и спать на этой чудо-мебили. Помнилось только, что пружины здесь иногда поскрипывали, но главное, чтобы не впивались в плоть. Если вдруг будет неудобно, Рейх без зазрения совести сгонит Сергея на диван, а сам залезет на его удобную кровать, и будет наслаждаться здоровым, спокойным сном, пока Союз одну лишнюю ночь помучается на диване.       Впрочем, под одеяло хотелось сильнее, чем лишний раз думать об удобстве. Когда он залез на мягкие подушки, пружины тихо, жалобливо заскрипели, но больше недовольства своего не высказали, и Рейх не успел словить себя на мысли, как его раздражал этот чёртов диван. Он укутался в одеяло, лёг на подушку головой, и зевнул, почувствовав ту самую сонливость, что забеспокоила его ещё у печи. В Союзовом огромном свитере было тепло, а музыка из всё ещё играющего радио была слегка слышима из зала, чем добавляло атмосфере некоторого волшебства. У него в гостях по домашнему уютно, не так, как в большом холодном доме в Берлине – сколько бы Фридрих не возмущался, здесь ему нравилось.       Он задремал. Проснулся от того, что диван скрипнул, а Союз сжал его плечо, видимо, пытаясь разбудить. Рейх недовольно заворчал, но глаза всё таки разлепил и лениво приподнялся на локте, прежде чем сесть, оперевшись лбом о так удобно подставленное плечо. Серёжа положил руку ему на спину, слегка погладил, отчего Фридрих тихо выдохнул, и был тут же заключён в цепкие объятия.       — Ты чего творишь? — Рейх, наконец вернув адекватное восприятие вещей после недолгого сна, поднял руки и попытался оттолкнуть Сергея, который вдруг стал любвеобильным большим мишкой, чем заметно нервировал Фридриха: он не очень привык к объятиям или ласке со стороны Советов.       — Обнимаю тебя, — Короткий и понятный, вполне очевидный ответ.       — Зачем? — Попытки выбраться успехом не увенчались, и он просто недовольно пробурчал, сдавшись в сильных руках. Было хорошо, было приятно, а музыка из радио всё ещё продолжала играть.       — Потому что хочу тебя обнимать. Ничего сложного, правда? — Союз выдохнул ему в макушку, растрепав серые волосы, и Рейх сощурился, находясь в чистейшем недоумении.       — Тебе нравится всех подряд обнимать?       — Нет, не всех. Только тех, кто нравится мне.       — Получается, я тебе нравлюсь       — Несомненно.       Фридрих замолк, окончательно опустив руки, и спрятал нос в серой пряже, из которой был связан свитер, надетый на Советов. Лгать себе или другим Фридрих не любил, хоть и делал это довольно легко, при необходимости, конечно, здесь таковой не было, ведь от вранья сейчас никому лучше не станет. Хоть Рейх и испытывал странные, смешанные чувства, здесь он точно знал, что Сергей ему нравился. Может, как личность, может, как друг, но того было не отнять: с ним Фридриху было хорошо.       Нерешительно, но всё же он поднял предплечья, и слегка обхватил ими талию Союза, заключив в слабые объятия. Когда мужчина опустил голову, сгорбившись, Рейх чуть осмелел, и покрепче обхватил его сильное тело, в тепле рук больше не чувствуя ни смущения, ни страха, ни злости, ни раздражения. Было действительно хорошо, приятно до странного тепла в животе, и ему хотелось продлить эти ощущения, получить больше.       — Ты мне тоже нравишься, — С некоторым нежеланием Фридрих выдавил из себя фразу, которая крутились на языке, кислотой разъедая плоть. Тяжело было выразить эти чувства словами, но он справился, и был собой горд, — хоть и раздражаешь.       — Действительно? Я рад, — Судя по движению челюсти, он улыбнулся, и Рейх, не сдержавшись, улыбнулся в ответ, — я бы хотел, чтобы дружба наших государств продолжалась. Даже если весь мир будет против.       — Что за громкие слова? Ты опять своей литературы перечитал?       — Может быть и так.       Серёжа отстранился. Его взгляд в полутьме показался Рейху невероятно нежным, и он завлёк его своим блеском. Рука сама потянулась выше, чтобы лечь на щёку и погладить рядом с повязкой, которая скрывала второй глаз(или его отсутствие). С лёгким интересом он проник большим пальцем под ткань, и, не заметив сопротивления, приподнял её, чтобы посмотреть, что под ней прятал Союз. Под закрытым веком не оказалось глазного яблока, даже протеза, и, подняв кожу вверх, Фридрих сглотнул, наконец, убедившись в своих догадках. Он опустил повязку побратно, убрал руку и с каким-то странным сожалением вздохнул, вызвав у Сергея недоумение.       — Настолько неприятный вид?       — Нет. Мне, скорее, жаль тебя. Как так получилось?       — Одна Империя вырвала мне глаз во время революции: до последнего боролся. Тогда я не был полноправным, полноценным воплощением, оттого он и не восстановился.       — А кем ты был?       — Лишь волей недовольного народа. Я был жесток, будучи сотворённым из ненависти, и тогда совсем не разбирал, что хорошо, а что плохо. Несмотря ни на что, с Российской Империей мы расправились слишком жестоко: он был лишь ещё одной жертвой обстоятельств. В истории мало тех воплощений, что значительно влияли на политику государства, и он не был исключением.       — А сейчас в тебе осталась эта жестокость? — Рейх приподнялся под шорох собственной одежды, приблизился к чужому лицу, и Союз зарылся в его волосы пальцами, чтобы мягко погладить затылок.       — Да. Наш режим жесток и абсолютен: здесь много места для невысказанной ненависти. Она есть и будет всегда, воплощению главное уметь это контролировать, отличать свои эмоции от чужих.       — Тогда... Я нравлюсь тебе, потому что так решил твой народ, или потому что...       — Потому что я уверен, что люблю тебя.       Рейх притих. Он присел обратно, убрал руки и слегка сжал их на одеяле, но от Советов глаз не оторвал, смотрел пристально, с некоторым недоверием. Признание было для него неожиданным, но не то чтобы совсем уж сложным для восприятия. Если подумать, такое было вполне возможным: они много переписывались, часто встречались просто так, без политического повода, и проводили время вместе после саммитов или другого рода собраний, даже бывали друг у друга в гостях. Они бывало ругались, но сохраняли тёплые личные отношения, и обиды отпускали легко. Никогда ни у кого не появлялось желания завершить общение, забыть о мирных деньках, выбросить все те годы на помойку. Может быть, Фридрих тоже любил в ответ, но пока этого просто не понимал: то чувство было для него в новинку.       — Я не могу сказать, что люблю тебя в ответ, но и отвергать тебя не хочу.       — Не можешь сказать точно?       — Не понимаю своих чувств к тебе.       Союз сощурился, снова спрятав улыбку в лёгких морщинках, и Рейх потянулся выше, чтобы губами коснуться чужих губ. Он не был неопытным: девушки нередко оставались у него в постели, одна за другой, грели своими телами и дарили частичку своей любви на одну ночь. Мало кто западал Фридриху в душу, но сама интимная близость казалась ему приятной, расслабляющей. Ему нравилось видеть красивые лица, искажённые в удовольствии, нравилось ощущать мягкую, обволакивающую влагу, и целовать мокрые губы. Никакой эмоциональной привязанности, лишь физическое удовлетворение. С Серёжей было бы совсем не так.       — В наших странах возбраняются такого рода отношения. Ты знаешь? — Тихим шёпотом спросил немец, обдав лицо напротив горячим дыханием.       — Как никто другой. Не знаю, кто так обидел Сталина. Его предшественник был мне больше по душе.       — Потому что он твой отец?       — Скорее, одна из весомых причин моего существования.       Союз хмыкнул, и ласково притянул Рейха к себе, чтобы продолжить так толком и не начавшийся поцелуй. Он прильнул к его губам, и те, податливо открывшись, пропустили настойчивый язык внутрь. Они целовались неспеша, причмокивая, оставляя мокрые следы на устах, вылизывая полости рта изнутри. Союз издал тихий стон, и Рейх, довольный собой, обнял его за шею, чтобы покрепче прижать к себе. Они не скрывали того, насколько нравилось им целоваться, обнимаясь, прижимаясь друг ко другу телами: не нужно было слов, чтобы понять это. Между ними не осталось недоговорённостей, а если что, позже они всё обсудят – только не сейчас. Сейчас время хотелось уделить совсем другому.       — Сразу видно, совсем беднягу не кормят. С таким остервенением жался ко мне своим ртом.       — Закройся, Союз. У тебя совсем не получается удачно шутить. Не тот момент ты выбрал.       — Разве? А я подумал, в самый раз.       Фридрих не стал его дослушивать: схватил за волосы, надавил на голову и снова прижался к его рту, укусив за нижнюю губу в отместку. Союз прошипел, но мстить не стал, только слегка наклонился вправо, чтобы немного углубить поцелуй. На этот раз простонал Рейх, ощутив шевеление горячего языка внутри, и Серёжа удовлетворённо промычал, с этих пор действуя чуть активнее.       Его большая рука, слегка шершавая и очень тёплая, легла на чужую талию, и, отодвинув свитер, залезла под плетёную пряжу, чтобы погладить обнажённую для его пальцев спину. Рейх слегка выгнулся, недовольно заёрзав, а когда Серёжа надавил пальцами на копчик, и вовсе вздрогнул, будто сильно чего-то испугавшись. Он резко разорвал поцелуй, наклонился назад, выставив худой живот напоказ, и обопёрся руками о диван, загнанно задышав. Серёжа навис над ним следом, и с исследовательским интересом погладил то же место, отчего Фридриха предательски передёрнуло, и он рухнул на подушку, не сумев сдержать дрожи в коленях.       — Чёрт, хватит трогать там.       Свитер задрался почти до груди, открыв вид на нижние рёбра, и Рейх, слегка покрасневший от приятной близости, тяжело дышащий, с припухшими от поцелуев губами и горящими глазами показался ему совсем беззащитным, и, конечно, чертовски соблазнительным.       — Я нашёл слабое место великого Рейха?       — Только попробуй, Союз.       И он попробовал. Обхватил таз двумя руками, нашарил впадинку у копчика и надавил, только чуть сильнее, отчего Фридрих подавился собственным стоном, и ткань белья его слегка натянулась, дернувшись вместе с лёгкой эрекцией. Он накрыл лицо дрожащей рукой, очаровательно всхлипнул, и тут же оказался втянут в новый, особенно нежный поцелуй, где их языки, сплетаясь, своими движениями напоминали медленный вальс. Сергей продолжал гладить его снизу, массировать выступающие косточки и слегка вдавливать кожу на месте впадинки, отчего Рейх, поспешивший обнять его шею, слегка подрагивал и мычал, теряя остатки кислорода в слиянии их губ. Он забывал вдыхать через нос, жмурился и ёрзал, желая то ли вырваться из сильных рук, то ли ощутить ещё больше приятных прикосновений на своём теле.       — Тебе стоит больше внимания уделять дыханию.       — С тобой тут не надышишься.       — Если что, ты в любой момент можешь меня остановить.       — Я знаю.       — Я никогда не наврежу тебе       — Я знаю.       — Доверяешь мне?       — Однажды я доверил тебе свою жизнь. Думаешь, не смогу довериться в постели?       — Рад, что ты так говоришь.       Союз опустил его на одеяло, аккуратно убрав ладони из под его поясницы, и, поставив руки по обе стороны его лица, прижался к вытянутой шее. Фридрих будто специально запрокинул голову, чтобы его поцеловали, и Серёжа не посмел ему отказать. Оставляя доророжку из мокрых следов и оттягивая воротник свитера пальцами, тот неспеша двигался ниже, пока ткань окончательно не преградила его путь, помешав дальнейшим перемещениям. Но снимать этот свитер с него совсем не хотелось: редко когда удавалось увидеть немца в чём-то домашнем, особенно настолько большом и уютном. Постоянно рубашки, брюки, форма, туфли – одно и то же, без изменений. Разве самому Рейху это не надоедало?       — Ты очень красивый, — Комплимент сорвался с его уст с лёгкостью, будто был привычным делом в их повседневном общении. Рейх от него всё равно смутился.       — Спасибо. Это было неожиданно.       — Что ты красивый?       — Что ты сделаешь мне комплимент.       Серёжа издал тихий смешок, и поцеловал приподнятый подбородок немца, млеющего от ласковых прикосновений к себе.       — Тебе понравилось?       — Мне было приятно услышать это от тебя, — Фридрих опустил голову, расслабленно прикрыл серые глаза и, сложив руки на лопатках Союза, притянул его к себе, вынудив почти всем телом опуститься на его грудь. Тяжёлый, — но ты слишком много болтаешь.       — Тебя это раздражает?       — Ничуть. Скорее, отвлекает.       Серёжа не ответил. Он приподнял его, чтобы обнять, и Рейх вцепился в него мёртвой хваткой, сжав пальцы на тёплой одежде. Его, аккуратно подтолкнув, подхватили на руки, обняв ягодицы, и Фридрих, боясь упасть, буйствовать не стал, особенно тогда, когда Союз, покачиваясь, стаскивал его с дивана. Немец ощутил себя дамой в беде, когда оказался в позе аля "принц спас принцессу", но, в противовес своему характеру, молчал, словно воды в рот набрал. Союз нёс его в свою спальню, и для Рейха данное открытие послужило достижению точки невозврата. Отступать теперь нельзя было точно.       В тёмной комнате, на мягкой перине действительно оказалось куда удобнее, чем на диване со скомканным одеялом. Его положили на подушку головой, залезли на матрас следом и поцеловали в лоб, словно собирались просто уложить спать. Но пальцы под свитером, гладящие живот, говорили об обратном. Рейх вздохнул.       — Почему не снимешь? Мне кажется, он тебе мешает.       — Мне нравится, как ты выглядишь в нём.       Фридрих смутился. Он поджал губы и отвёл взгляд, а Союз даже внимания не обратил, ведь нырнул под одежду головой, растянув ткань. Рейх издал то ли возмущенное, то ли удивлённое "эй!", но был вынужден быстро сменить этот звук приглушённым стоном, ведь ощущение языка на сжавшихся мышцах живота оказалось слишком приятным. Серёжа вообще не медлил и ничего не стыдился, и когда добрался до груди, без всякого зазрения совести втянул один из тёмных сосков в рот, пока другому уделял внимание пальцами. Чёртовы прелюдии: долгие, приятные, разжигающие страсть, вгоняющие в краску и нетерпение.       — Серё-ё-ёжа, ты меня с ума сведёшь, — Рейх слегка приподнял спину, зацепился пальцами за край свитера и потянул его наверх, чтобы открыть спрятавшуюся наглую морду одного невыносимого коммуниста.       — На это и расчёт.       — Хватит издеваться, — Нахмурившись, он схватил мужчину за светлые волосы и поднял его голову, заставив оторваться от груди. Чувствительную кожу тут же обдало холодком, и Рейх поёжился, — сделай что-нибудь более серьёзное.       — Тебе так не терпится? — А Союз умастил руку на его груди, сжал, вытер пальцами прохладную влагу и наклонился, натянув собственные волосы, чтобы в который раз поцеловать податливые губы.       Рейх ответил неспеша, и сам принял решение действовать, чтобы не тянуть, чтобы скорее получить своё. Он потянул одежду Союза наверх, обнажил рельефные мышцы живота и погладил их, нежно обведя пальцами. Сергей тихо выдохнул, мягко отстранившись, а Фридрих довольно заулыбался, видя этот расширившийся зрачок, что заволок собой серую радужку. Он действительно ему нравился.       — Ты хочешь, чтобы я был снизу?       — А ты против?       — Не совсем. Для меня это впервые.       — Боишься?       Молчание затянулось. Фридрих в итоге честно кивнул, и Серёжа поспешил успокоить его ласковым поцелуем в висок. Он тихо пообещал, что не сделает больно, и Рейх, по правде говоря, поверил. Волнение слегка отступило, а дальнейшие ласки окончательно отвлекли от вполне логичных переживаний. Да и возбуждение, ударившее в голову, совсем не позволяло мыслить здраво, оттого в черепной коробке мелькали одни только похабные диалоги и пошлые картинки, периодически сменяющие друг друга. Только Фридрих и представить не мог, что его ждало дальше.       Зацелованный и изласканный, он лежал на удобной кровати, гипнотизируя взглядом потолок. В мышцах ощущалась приятная слабость, усталость наполняла мозг ватой, и только колкие засосы да редкие укусы выдирали его из нёги, вынуждая ёрзать и слегка постанывать. Целуя бёдра, Советы потянул его бельё наверх, ближе к согнутым коленям, и когда эрегированный член оказался на свободе, Рейх смущённо вздохнул и накрыл лицо руками, еле удержавшийся от того, чтобы не свести ноги.       — Фридрих, — Союз позвал его, нежно пролепетав имя, но тот не ответил, продолжил лежать, пряча от него свой взгляд. Серёжа наклонился, поцеловал бледную ладонь и слегка толкнулся в неё носом, чтобы безмолвно попросить убрать ту с лица, — не прячься. Тебя действительно так легко засмущать?       — Нет, — Рейх сдался: убрал руки, открыв лицо, налившееся румянцем, и с неким трепетом неуверенно посмотрел на Сергея, что был совсем близко и обдавал своим дыханием его губы, — не легко.       — Значит мои старания даром не прошли? Раз я смог тебя смутить.       — Разговаривал бы поменьше и делом занялся.       Рейх слегка приподнял бёдра, прижался собственным пахом к животу Союза и потёрся чувствительной головкой о его кожу, с трудом сдержав тихий стон, ставший сдавленным мычанием. Серёжа очарованно вздохнул, слегка поцеловал приоткрывшиеся губы и просунул руку между их тел, чтобы аккуратно обхватить член, слегка приласкать и поймать устами очередной звук наслаждения. Несмотря на смущение и некоторую скованность, Фридрих старался быть открытым для него, и Союз это, несомненно, очень ценил.       — Ты на удивление очень покладистый, — Он широко мазнул языком по его шее, слегка приподнявшись над распластанным под собой телом, и Рейх потянулся за ним следом, желая вернуть потерянное тепло, — и нежный. Соскучился по ласке?       — Ни за что, Союз. Просто... — Фридрих сглотнул, — мне так удобнее.       — Я же знаю, что ты волнуешься. Сам говорил недавно.       — Даже если так, и что? — Он злобно сощурился и слегка стукнул мужчину по спине, — не осуждать же меня за это.       — Я и не осуждаю. Просто ты кажешься мне очаровательным, когда стараешься избежать честных ответов. Ты же не любишь лгать, так зачем это делать?       Фридрих притих. Он лёг обратно на подушку, повернул голову в сторону и прикрылся рукой, нервно выдохнув. Его грудь с дрожью опустилась вниз, и Союз, обеспокоенный нервозностью Рейха, аккуратно опустился следом, чтобы немного успокоить.       — Меня стыд насквозь пробирает. Знаешь, при тебе я старался всегда показывать свои лучшие стороны, а сейчас оказался совершенно беспомощным.       — Ты стыдишься собственных эмоций? Чувств? В этом нет ничего такого, Фридрих.       — Знаю. Но не могу избавиться от этого неправильного чувства отторжения. Желаю твоих прикосновений до чёртиков, но стыдно в этом признаться.       — Все таки соскучился.       — По кому?       — "По чему", Рейх. По ласке.       Фридрих снова вздохнул. Он открыл лицо, поднял руки и обнял Советов, притянув к себе; заставил прижаться к собственной шее и тихо захрипел, когда его зубы сомкнулись на коже, оставив за собой алеющий след. Ноги сами собой разъехались шире, и вжавшийся в пах Советы заставил его заметно дрогнуть. Рейх прекрасно чувствовал его эрекцию, и та показалась ему чертовски огромной.       — Союз, — Голос немца прозвучал просяще, несколько жалобливо. Он заёрзал на месте, сдавил руками лопатки наглого коммуниста и сжал бёдрами чужие ноги, — сними с себя одежду, дай мне на тебя посмотреть.       Сергей отказывать не стал. Его лицо выразило лёгкую степень удивления, но против он ничего не имел, наоборот, хотел бы, чтобы Рейх смотрел на него своими жадными глазами и по настоящему наслаждался видом обнажённых мышц. Союз прекрасно знал, что привлекал Фридриха внешне, поэтому был не против воспользоваться этим преимуществом, когда тот, возбуждённый и просящий, лежал на его кровати без белья с задранным до груди свитером.       Его руки подхватили ткань за края, потянули наверх, и, протиснув голову через вязанное серое горло, сняли самый тёплый элемент одежды на нём, обнажив широкую, покрытую россыпью светлых волос грудь, рельефный пресс и сильные плечи. У Рейха замерло дыхание, и, наверное, сердце. Он смотрел на него с приоткрытым ртом, почти не двигающийся и возбуждённый, поплывший от вида сильного русского тела. Ему такой формы не достичь никогда, зато благодаря Серёже он мог сколько угодно наслаждаться ощущением стальных мышц под руками.       Пальцы потянулись сжать большую грудь, что на ощупь оказалась упругой и мягкой. Они погладили кожу, схватились за соски и слегка потянули – Союз лишь сладко выдохнул. Запястье Рейха оказалось в плену большой руки, и когда его кисть была притянута к губам, он шумно сглотнул, ведь влажный рот, обхватив фаланги, взял их по самые верхние костяшки. Тщательно вылизывая каждый сантиметр кожи, мужчина смазывал их слюной, а Рейх ему с удовольствием подыгрывал, двигая пальцами внутри, хватая и сдавливая скользкий, непослушный язык.       — Ты выглядишь развратно, — С заметным придыханием произнёс немец, слегка подрагивающий от странных, но приятных ощущений.       — Рад, что тебе нравится. Ты когда-нибудь пробовал вставлять в себя пальцы? — Серёжа улыбнулся, напоследок поцеловав мокрые подушечки, когда Фридрих вновь смутился, покрывшись розовыми пятнами румянца.       — Нет, и до тебя не планировал. Ты предлагаешь мне сделать это?       — Если не слишком сильно боишься.       Германия поматал головой. Он не боялся, но испытывал некоторое волнение от предстоящего действия, ведь делать это будет впервые, не зная толком, как и каким образом. Придётся растягивать себя наобум, осторожно и неспеша, с надеждой на то, что Союз даст ему время для того, чтобы собраться с мыслями.       — Давай подложим тебе подушку под ягодицы. Тебе будет удобнее.       — Хорошо.       Серёжа так и сделал. Оказалось, он был очень заботливым партнёром, терпеливым и осторожным. Даже сейчас он думал о комфорте любовника, нежничал и не давил совсем. Советы приподнял узкий таз одной рукой, а второй положил под него мягкую подушку. Рейх сглотнул, и под внимательным, ожидающим взглядом потянулся к своим ягодицам, обойдя рукой собственный твёрдо стоящий член. Запрокинув ноги и немного разведя их в стороны, он надавил на узкое отверстие и слегка помассировал. Ощущение показалось ему странным и приятным одновременно, но от этого не менее постыдным. Союз поддержал его поцелуем в колено, а Рейх, прикусив губу, приступил к следующему шагу, немного неуверенно протолкнув один из пальцев внутрь – всего лишь фалангу.       — Э-это очень странно.       — Неприятно?       — Нет, наоборот. Но ощущения.. Очень непривычные.       Пальцы на его ногах сжались, и дыхание участилось. Его сводил с ума факт того, что Союз наблюдал за тем, как он аккуратно изучал возможности своей задницы, мягко толкаясь лишь одним пальцем глубже. Ощущение растянутости стало для него новым открытием, необычным и очень неожиданным: от него было хорошо. Слюна на коже высыхала быстро, но её было достаточно, чтобы получилось протолкнуть следующий палец, уже указательный. Прикусив губу, Рейх подавил в себе низкий стон.       — Всё хорошо? — Союз придержал его дрогнувшие ноги, и Фридрих закивал головой, нервно сведя брови к переносице.       Пальцы вошли до самого конца. Он двигал ими внутри неспешно, ощупывая мягкие стенки кишечника. При каждом движении его член слабо дергался, и в какой-то момент пара капель предэякулята испачкала его живот. Соблазнительно прикрывший глаза, изредка стонущий Рейх в большом свитере вызывал столько смешанных чувств, что Союз совсем не хотел отрывать от него глаз. Он чувствовал, что любил его: понимал, смотря в этот момент на его искажённое в удовольствии лицо и слушая напряжённое дыхание.       — Я помогу тебе, только подожди немного.       Фридрих кивнул, откинул голову и раздвинул пальцы внутри себя движением ножниц, растянув тугие мышцы сильнее. Он слегка выгнулся, издав приглушённый скулёж, и Союз погладил его живот, прошептав тихое «умница». Рейх слегка оскалился, высказав своё недовольство, но отвлекаться не стал – с ещё большим нетерпением протиснулся очередным пальцев внутрь и слегка поморщился, почувствовав лёгкую боль. Смазки не хватало, и двигаться среди сухой слизистой становилось всё сложнее. Стоило, наверное, добавить слюны – Рейх так и поступил, сплюнув на свободную ладонь и размазав липкую жидкость по фалангам, что почти полностью покинули его внутренности.       — Понравился процесс, Фрид?       — Пошёл к чёрту.       — О, ты просто ещё не ощутил всё самое лучшее от проникновения. Можешь убрать пальцы, дальше я сам.       Рейх заворчал, но всё же послушался, с лёгким чвоком вытащив скользкие пальцы из тут же сжавшегося отверстия. Мышцы внутри пульсировали, вызывая лёгкие приливы удовольствия, и Фридрих становился всё нетерпеливее в долгом ожидании, когда коленки тряслись, а перед глазами мутнело от тяжёлого желания. Союз не торопился, когда макал пальцы в железную приплюснутую баночку, когда растирал между ними вязкую массу, оставляя лежащего на кровати юношу в неведении. Он мог только догадываться, что было в этой жестянке, но, право слово, уточнить было нужно хотя бы для того, чтобы убедиться, что на эту смесь у него не выскачет аллергическая реакция.       — Что это? — Спросил Фридрих, опустив ноги и прижав коленки друг ко другу.       — Старый-добрый вазелин. Уж прости, ваших заграничных смазок у себя в ящике я не храню и не хранил до этого никогда.       — Стоит начать...       — Только если ты привезёшь. У нас такое не купишь.       Рейх приглашающе раздвинул ноги. Он сжал подушку под своей головой, шумно сглотнув, и двинул бёдрами навстречу прикосновению прохладных пальцев, что возникли рядом с его ягодицами. Скользкая субстанция оказалась размазана по чувствительной коже, и Фридрих зажмурился, проглотив несколько нецензурных выражений. Пальцы Серёжи были куда больше, и его два протиснулись с трудом: помогла смазка. Рейх заскулил, сжался внутри, и Союз остановился, войдя до конца, чтобы позволить немцу привыкнуть.       — Всё хорошо?       — Нормально, — Он закрыл глаза рукой. Обеспокоенный Серёжа потянулся к его лицу, аккуратно погладил вспотевшую кожу и наклонился вперёд, чтобы поцеловать его сжатые губы.       — Расслабься.       Рейх кивнул. Он постарался обмякнуть на удобной кровати, вспомнить недавние приятные ощущения, и понадеялся, что Серёжа будет аккуратен. Его пальцы слегка двинулись внутри, скользнули назад и так же плавно вернулись в горячую глубинку, вырвав из Германии нервный стон. От проникновения чувствительный анус слегка жгло, и непривыкшие к натяжению мышцы отдавали странной болью – Рейх не понимал, нравилась она ему, или нет.       Союз растягиват его плавно и неспеша, осторожно, чтобы не сделать ему больно. Фридрих ёрзал, тяжело дышал и изредка постанывал, с трудом сдерживая себя от желания потянуться к собственному члену и закончить начатое дело. Ему было душно, и от духоты слегка кружилась голова – в своём состоянии он не смог бы встать. Возбуждение казалось невыносимым, а двигающиеся внутри пальцы не помогали совсем, потому что тех ощущений было недостаточно.       — Серёжа, сделай уже что-нибудь. Я не могу, — В перемешку с тяжёлыми вдохами Рейх позвал мужчину над собой, что старательно разрабатывал его, растягивая четырьмя пальцами, кажется, до предела.       — Скоро, мой хороший, скоро.       — Слишком... Мало ощущений.       Очаровательно. Сердце Союза сжалось от вида такого нежного, податливого Фрида, что своим выражением лица напоминал брошенного котёночка. Он боялся сделать ему больно, недостаточно подготовив, но Рейх настолько сгорал в нетерпении, что и так начинал страдать, не находя, куда выплеснуть накопившееся напряжение. Он был возбуждён и взвинчен, совсем потерян: это его первый опыт, и, наверное, по этому поводу немец волновался очень сильно.       Сергей вздохнул. С тихим чвоканьем он вытащил из него свои пальцы, погладил ложбинку меж его ягодиц и мягко надавил на копчик, отчего Фридрих слегка дёрнулся и его ноги разъехались, не удержавшись на месте. Он открыл рот, не издав и звука, и сжал руки на простыни – Союз сделал это снова. То место оказалось столь чувствительным, что Рейх совсем млел, когда его касались. У Серёжи появилось серьёзное желание вылизать его именно там, но это он всё же решил отставить на потом.       — Фридрих.       — Я-я в порядке.       — Ты весь дрожишь.       — Это всё из-за тебя.       Он всхлипнул. Мужчина слегка наклонил голову в сторону, проследив за движением рук, которые охватил тремор, и поспешил убрать ладони с его лица, со влажными глазами, искусанными губами и румянцем на щеках. Союз протиснул руки меж его спиной и кроватью, обнял, притянув к своей груди, и поцеловал скулу, попытавшись утешить.       — Хватит нежностей, я тебе не дама, чтобы так прелюдии растягивать.       — Но тебе же хорошо. Мне нравится доставлять тебе удовольствие. Мне нравится, когда ты такой мягкий в моих руках.       — Серёжа...       — Я тебя люблю, хорошо? А это значит, что не хочу, чтобы ты мучился.       Рейх притих. Серёжа понимающе уложил его на кровать, закрыл веко и поцеловал губы, тут же открывшиеся ему навстречу. Фридрих открыто постанывал, крепко цепляясь за короткие светлые волосы, не желая отстраняться, дать хоть секунду на передышку. Союз гладил его подрагивающий живот, и немец выгибался навстречу, потираясь членом о его оголённую кожу.       — Я хочу, чтобы ты уже наконец сделал то, что задумал.       — Хочешь мой член внутри себя?       — Да, чёрт возьми, хочу твой член внутри себя. Не задавай глупых вопросов!       Нервный, раздражённый, напуганный – Рейх был на грани чего-то, чего сам не мог понять. Серёжа вовремя заткнул его своим ртом, сдавил рукой открытую шею, слегка придушив, и Фридрих, захрипев, обмяк, почувствовав контроль над собой, тяжесть, приятное освобождение. Большой палец огладил его часто пульсирующую артерию, а губы, опустившись ниже, обхватили дёрнувшийся кадык, оставив горячий мокрый след на покрывшейся мурашками коже.       — Расслабься. Я сделаю всё, что ты захочешь.       — Тогда трахни меня быстрее.       Серёжа не стал отказываться. Он стянул с себя домашние штаны вместе с бельём, быстро, почти с размаху; кинул ненужную одежду в сторону, освободив гигантских размеров член, и Рейх, опустивший взгляд, при виде этого монстра опасливо сглотнул. Он был действительно чертовски большим, толстым, с вязью вен, выступающих под натянутой кожей; с крупной головкой, сочащейся предэякулятом. Казалось, это если и войдёт в него, то только с разрывами прямой кишки и адской болью.       — Серёжа, я... — Рейх опасливо свёл ноги, попытавшись спрятаться и обезопасить свою пятую точку, — я не думаю, что смогу это... Принять в себя. Твою мать.       — Фрид, тише, — Союз положил руки на его коленки и слегка надавил, безмолвно попросив вернуть ноги в прежнее положение. Несмотря на клокочущий в груди страх, Фридрих послушался, — если ты не хочешь, мы не будем этого делать. Просто хочу, чтобы ты знал: я не стану тебе вредить, ни за что, слышишь?       — Да, д-да, я знаю. Блять, я не могу, Серёжа, это слишком.       — Всё хорошо, я понимаю. Иди сюда, — Серёжа поник. Он совсем не хотел пугать Фридриха, и не ожидал, что тот так отреагирует. И выглядел Германия совсем потерянным и расстроенным, когда тянулся к рукам Союза, что поднял его с кровати, решив усадить на свои колени. Фрида заключили в крепкие объятия, и он обнимал в ответ, поглаживая крепкие мышцы спины, стараясь отвлечься хоть на что-то, чтобы не испытывать стыда и мук совести.       — Прости, — Тихо прошептал он Советам в плечо, вернув контроль над дыханием.       — За что ты извиняешься? Всё хорошо, не волнуйся.       — И всё равно мне жаль, что так получилось.       — Фрид, — Серёжа позвал его по имени, и как только ощутил на себе неуверенный взгляд, нежным тоном продолжил, — ты должен понимать, что секс – это такое дело, в котором нет слова «надо», есть только «хочу». Ты не обязан ради кого-то терпеть боль или неприязнь, скрывать эмоции лишь чтобы сделать лучше другим. Наоборот, я рад, что ты не стал утаивать от меня свои страхи – это очень важно.       — Да знаю я. Не объясняй мне очевидные вещи. Просто... Айх, иди к чёрту.       Союз рассмеялся. Фридрих всё ещё был очарователен, особенно когда не мог найти слов, смущённо фыркал ему в плечо и сбегал от диалога, надеясь, что позже ему ничего не припомнят. Это слегка разрядило обстановку, и до этого напряжённый Рейх обмяк в его руках, чему Советы, несомненно, был очень рад.       — Это точно не больно? Вопрос застал Союза врасплох.       — Фридрих?       — Ты понял, о чём я.       — Я просто был удивлён твоему вопросу... Мы хорошо тебя подготовили, конечно, но тебе будет немного дискомфортно первое время, может даже слегка больно.       — Да тут одними пальцами делу не поможешь, — Рейх опустил взгляд вниз, слегка отодвинувшись, и совсем тихо выдохнул, встретив глазами твёрдую эрекцию: Союз всё ещё был возбуждён, — я хочу попробовать.       — Ты уверен?       — Не переспрашивай. Только я сделаю всё сам.       Получив в ответ неуверенный кивок, Германия отстранился. Он указал пальцем на спинку кровати, и Серёжа, поняв всё без слов, полусидя устроился на приподнятой подушке, чтобы дать любовнику больше пространства для действий. Рейх теперь не выглядел столь нервным и обеспокоенным, но его руки всё ещё дрожали, а пальцы с трудом слушались, когда были вынуждены открыть железную баночку с заменой смазки. Он набрал вазелина побольше, тщательно смазал фаланги, и, заведя руку назад, опустил бёдра, насадившись на собственные пальцы. Он застонал, и его слегка обмякший член дёрнулся, обещая вернуться в прежнее состояние за долю секунды.       — Что-то нашёл? — С лёгким ехидством во взгляде и голосе спросил повеселивший Серёжа.       — Не отвлекай.       Ему не хватало сил, чтобы развести пальцы в стороны среди тугих мышц. Даже добавив большой, пятый, он с трудом растягивал сфинктеры, хмурился и еле держался на дрожащих ногах. Пришлось опереться о плечо Союза рукой, а затем лбом, наклонившись вперёд. Серёжа тут же зарылся в его растрёпанные серые волосы, и начал успокаивающе перебирать прядки: Фридриху это, несомненно, было просто необходимо.       Союз его не торопил: просто спокойно наблюдал, помогал, чем мог, и дышал запахами их тел, смешавшимися в одно целое. Они смяли всю постель, раскидали одежду, и только Рейх остался в большом тёплом свитере, совсем вспотевший от духоты и жара. Он вытянул пальцы, устало восстанавливая дыхание, и Серёжа сразу же схватил вязаную ткань в самом низу, чтобы стянуть с бедного запыхавшегося юноши единственные оставшиеся оковы, мешающие ему и двигаться, и дышать полной грудью.       — Резко как... Ты же не хотел, чтобы я его снимал.       — Но тебе же тяжело в нём. Так будет лучше, правда же?       — Правда.       Сергей улыбнулся, а Рейх, смутившись, опустил взгляд вниз. Он подполз к Советам ближе, навис над высоким членом ягодицами, и, обхватив пальцами широкий фаллос, опустился ниже, слегка потеревшись припухшим входом о крупную блестящую головку. Союз тяжело выдохнул, красиво открыв рот и прикрыв глаз дрогнувшими ресницами – Рейху этот вид чертовски понравился. С этих пор наблюдая за изменением выражения его лица, он плавно погрузил в себя лишь кончик горячей эрекции, с дрожью выдохнул и запрокинул голову, спрятав заслезившиеся глаза. Он почувствовал себя чертовски сильно заполненным, но не дошёл даже до половины – это пугало.       Союз обхватил его талию, погладил бока, подбодрил глупой похвалой, и, несмотря ни на что, Рейху это помогло сосредоточиться и продолжить начатое, отогнать едкий страх, мешающий здравомыслию. Смазки оказалось маловато, но предусмотрительный Серёжа уже водил рукой, испачканной в вазелине, по длине своего члена, касаясь и до предела растянутого ануса: казалось, Фридриху это доставляло некоторое удовольствие. Он был слишком чувствителен.       — М...много ещё там? Мне кажется, я уже...       — Прости, но ты только на половине.       Рейх нервно всхлипнул, а Союз не смог сдержать тихого смеха.       — Ничего смешного.       — Прости, просто ты такой очаровательный. Ты справишься, я знаю.       Он до боли прикусил нижнюю губу, сжал плечи Союза, впившись в них ногтями, и надавил бёдрами, чтобы позволить ему войти ещё глубже. Будто преодолев какой-то предел, с необычной лёгкостью он проскользнул дальше, и Рейх почти упал, оказавшись насаженным до предела. В животе отдало резкой болью, но новые, необычные ощущения отвлекли от неё, заставив позабыть полностью, когда ещё и рука Сергея, сжавшись на его члене, задвигала вверх-вниз, совсем лишив Германию опоры.       Он громко застонал, запрокинув голову. Союз придержал его за талию, притянул к себе ближе, вынудив опереться о своё плечо, и, надрачивая извивающемуся на его члене немцу, гладил напряжённую спину, влажную от пота, горячую после пребывания под тёплой тканью пропащего свитера.       — Стой, стой-стой-стой, внутри давит сильно, это странно, подожди, — Рейх растягивал гласные в словах, кусал губы и закатывал мокрые глаза, а Союз продолжал сжимать его пах, ласкать мокрую головку, отчего Фридриху всё сильнее хотелось сбежать.       Он попытался подняться на коленях: скользнул по фаллосу выше, понадеялся, что сможет слезть, избавиться от распирающего изнутри ощущения, но, не расчитав силы, на половине пути рухнул назад, и горячая плоть, задев неизвестную точку внутри, просто отключила его мозг – остались только чёртовы ощущение, яркие настолько, что он не смог сдержать слёз, и разрыдался, захлебнувшись в собственном стоне.       Пока он кончал на руку, что продолжала гладить его между ног, его анус судорожно сжимался вокруг огромного члена, вызывая всё новые и новые волны удовольствия. Союз, надавив на его живот, найдя пальцами бугорок выпирающей головки, сделал только хуже, и закативший глаза немец закричал вновь – прозрачная жидкость хлынула из его уретры, испычкав и Союза, и его самого, и постель, и так настрадавшуюся за столь короткий промежуток времени.       Серёжа схватил его за волосы, заставил наклонить голову назад и смял его губы, нетерпеливо толкнувшись языком внутрь, проглотив чужой гортанный стон. Рейх весь дрожал, и плача, целовал в ответ, крепко обнимая мужчину, в чьих объятьях находился и сам. Мокрый, грязный, взвинченный и всё ещё возбуждённый, он хотел большего, но не мог этого сказать, не мог связать и пару слов, совсем потерянный в ощущениях.       — Люблю тебя. Нет, просто обожаю, — Шептал Союз ему в губы между поцелуями, и Рейх с ума сходил от его признаний, от его хриплого голоса, от его всеобъемлющей любви.       Мужчина его перевернул. Положил на кровать, не вытащив член ни на миллиметр, навис сверху и принялся вытирать его мокрые щёки, опухшие красные глаза, извиняться перед ним нежным шёпотом и бесконечной россыпью поцелуев. А затем, вновь забрав в плен его губы, мягко задвигал бёдрами, совершая поступательные толчки. Каждый раз, проникая до конца, член выступал на худом животе, натягивая кожу, и Рейх, чувствуя это шевеление внутри, совсем терял связь с реальностью. Слишком много всего: он точно был заполнен до предела.       — Бы-быстрее, — Хрипло попросил Фридрих, когда его измученные губы наконец отпустили. Союза просить дважды не надо было.       Обхватив его запястья двумя руками, притянув к собственному животу, он вышел и резко толкнулся вперед, и Германия тут же дёрнулся, протяжно застонав. Соблазнительно запрокинув голову, с незакрывающимся ртом он издавал столь похабные звуки, что Союз и не думал останавливаться, вдалбливая его в кровать. А ведь изначально Серёжа планировал долго нежить его в постели, взять совсем осторожно, показать всю свою любовь и уснуть рядом, а теперь, глядя на умоляющего и жаждущего его члена Рейха и думать забыл о тех прежних планах: пришлось придумывать всё на ходу.       — Нравится? — Союз широко улыбался, глядя на искажённое в экстазе выражение лица, а Рейх не мог ничего ответить, занятый тем, чтобы хотя бы иногда вдыхать между громкими стонами и хрипами.       О, Серёжа старался всегда попадать по набухшей простате, и, судя по издаваемым звукам, у него это отлично получалось. Он и сам постанывал, тяжело дышал, ощущая приятную обволакивающую узость его тела: внутри Фридрих был мягким и влажным, податливым, принимающим его до самого конца. Он будто затягивал его, не желая отпускать, и сам двигал бёдрами навстречу, чтобы ощутить ещё больше сжигающего внутренние органы удовольствия.       — Ещё, ещё, Сер..рёжа, — Хриплый голос прозвучал среди хлюпающих пошлых звуков слишком тихо, но Советы прекрасно его расслышал.       Хищная улыбка украсила его довольное лицо, и сжав запястья немца между собой, запрокинув их за его голову, подняв его потные бёдра, Союз вновь вошёл по самое основание. Рейх застонал.       Он не знал, как долго длилось это безумие, как часто звал его по имени и умолял о большем, сколько раз кончал, в бреду произнося те же слова любви, утопаемые в жарких поцелуях. Германия так устал, что не мог больше адекватно мыслить, и, засыпая в объятиях такого же уставшего Сергея, думал лишь о том, как приятно было прижиматься к его груди.       — Отдыхай. Ты умница, Фрид.       — Пошёл к чёрту...

***

      Под утро было всё так же темно. Огонь в печке давно истлел, но сохранившееся тепло в трубах все ещё грело дом, и, конечно, двух совершенно невыспавшихся особ, что сейчас валялись на кровати в обнимку, и молчали, будто не знали, что каждый уже давно проснулся. Рейх был слишком смущён событиями прошедшей ночи, а Союз чувствовал себя чертовски виноватым за то, что не остановился тогда, когда его попросили, и совсем перестал контролировать себя в определённый момент времени.       — И долго ты будешь молчать? — Первым голос подал Фридрих, правда, голос этот был охрипшим и совсем тихим, но недовольство и обида в нём прослеживались всё так же хорошо.       — Прости, Фрид, я правда перестарался, — Он лежал, не двигаясь, будто не имел на это право, будучи наказанным за совершённое насилие над немецкой задницей.       — У меня всё чертовски сильно болит.       — Прости...       — Что ты будешь делать с этим?       — Я могу растопить баню и сделать тебе массаж.       — Всего тела?       — Всего тела.       — И приготовить блины?       — И приготовить блины.       — Даже свитер мне свой отдашь?       — Даже... Погоди, что?       — Жалко что ли?       — Нет, совсем не жалко! А зачем?       — Мне он понравился.       — А мне понравился ты в нём.       — Я заметил.       — И почувствовал?       — И почувствовал.