Приключился

В определенный момент своей жизни Какаши решает, что он выиграл жизненную лотерею; в то время как остальные омеги, которых он знал, стабильно раз в квартал загибались и выходили из строя на несколько дней, он жил в совершенном согласии со своим монстром – монстр не подавал виду, что он есть, а Хатаке не запрещал ему облизываться на альф и подкидывать по ночам влажные фантазии.                Какаши жил без течек – бракованный омега, - и не знал горя; он принимал подавители, чтобы никто из медсостава им не заинтересовался и не принялся чинить поломку, сочувственно выслушивал и жалобы коллег-омег и коллег-альф, посмеивался вместе с бетами, - и вообще, как считал сам Какаши, - полностью отрабатывал свою социальную функцию.                А потом в его жизни приключился Умино Ирука – приключился внезапно и по-глупому.                - Там новенький, - Асума выдыхает дым ему в лицо – Какаши морщится едва заметно под маской, - лютует.                - Новенький?                - Угу, - кивает тот. – Как раз на отчетах сидит.                Какаши кивает и машет ему рукой; просит передавать приветы Куренай – которая, наконец-то, приняла ухаживания Асумы.                Он считает, что доводить до ручки ребят, что сидят на приеме отчетов, - это вторая по важности миссия его жизни; в этом искусстве он почти достиг идеала – Третий, конечно, постоянно на собраниях вычитывает ему, как маленькому, что, во-первых, нельзя бесить людей просто так («За дело тоже нельзя, Какаши», - добавляет всегда Третий), во-вторых, отчеты следует сдавать в более презентабельном виде; но в столь малой слабости Хатаке не может себе отказать.                Он оправдывается: кто-то коллекционирует, кто-то создает, а он – бесит.                - Добро пожаловать домой, - заучено тянет новенький – Какаши тут же цепляется взглядом за шрам, а потом почему-то обращает внимание на руки.                - Спасибо, - кивает Какаши. – Отчет.                На мгновение новенький касается его пальцев – Хатаке вздрагивает.                Он решает, что сердце, пропустившее удар, - это всего лишь побочки от таблеток, которые ему пришлось принимать во время последней миссии; потом он начинает чувствовать приятный запах лаванды, смешанный с горькой полынью – и решает, что когда будет в другом расположении духа, то обязательно поинтересуется у новенького – если он, конечно, продержится до того времени, - что за одеколон такой.                - Простите, - новенький поднимает на него взгляд, полный бесконечного бюрократического дружелюбия, - но я не могу принять это.                Какаши склоняет голову набок:                - Почему?                - Его жевали, - новенький тяжело вздыхает, как будто объясняет малому ребенку.                - Мои собаки не спрашивают, что можно жевать, а что нет, - в тон ему улыбается Какаши.                - Перепишите его без собак.                - Как я могу им отказать?                - Ну это уж не моя забота.                - Отчет же читаемый.                - С натяжкой, - Хатаке замечает странный блеск в глазах новенького и хитрую – подлую, - улыбку, едва тронувшую губы, и чувствует, как сердце пропускает удар.                - Но все же.                - Нет, - отвечает холодно новенький. – Перепишите и предоставьте отчет в течение трех дней. Благодарю за работу.                Он демонстративно отводит взгляд, без слов подзывает к себе следующего – незнакомый джоунин бурчит себе под нос что-то вроде «не задерживай очередь», очень осторожно отодвигая Какаши в сторону, и подает свои бумаги.                - Ты хоть знаешь, кто я такой? – лениво протягивает Какаши ледяным тоном.                - Конечно, знаю, - новенький вновь обращает на него внимание – и от этого по телу растекается приятное тепло. – Хатаке Какаши, знаменитый герой… Поэтому вы и должны подавать пример, - он лучезарно улыбается.                                Вначале Какаши узнает его имя – это не составляет труда, стоит только завалиться в курилку в штабе, завести разговор, как тут же один из джоунинов сипит «проклятый Умино Ирука». Потом начинает собирать информацию про него – не специально, конечно, просто все происходит само собой.                Умино Ирука, альфа. Какаши хмыкает.                Преподаватель в академии. Значит, стрессоустойчивый.                На полставки архивариус. Какаши задумывается – и тут же сам с собой соглашается: Ируку легко представить в архиве среди бумаг.                И еще на полставки – выдача-приемка миссий.                Какаши собирает информацию дальше: постоянной пары нет (отчего-то тот самый монстр внутри Какаши довольно урчит, но Хатаке одергивает его, - не время), из увлечений – классическая литература («Как банально для учителя», - фыркает Какаши), родителей нет, живет один.                Какаши собирает эту информацию по крупицам, коллекционирует ее, прикидывает, что из этого может оказаться полезным – и приходит к выводу, что бесполезно все.                - Добро пожаловать домой, - снова здоровается Ирука.                - Благодарю, - кивает Какаши и протягивает отчет.                - Он горел, - Ирука улыбается, - а еще вы не принесли предыдущий отчет.                Какаши снова чувствует лаванду и полынь – на этот раз сильнее, - и понимает, что у него предательски начинают дрожать руки; он демонстративно прячет их в карманы, убеждая себя, что все это от усталости.                - В огне юности, прошу заметить, - кивает Хатаке.                - Не приму, - отрезает Ирука.                - Примете.                - Нет.                - Да.                - Нет.                - Да.                - Нет, - Умино вздыхает. – Давайте перестанем спорить. Просто переделайте отчет.                Какаши оставляет бумаги на столе и разворачивается; он слышит рвущийся звук бумаги, но заставляет себя не оборачиваться.                - Вы опоздали со сдачей на две недели, - Ирука перестает с ним здороваться после пятого препирательства. – Ваши оправдания?                - Отчет, - цедит Какаши сквозь зубы.                Ему плохо.                Нет, не так.                Ему очень херово.                Он чувствует, как монстр внутри скрутился в тугой пульсирующий комок; он чувствует, как от желания сердце заходится где-то в глотке; и определенно лаванда и полынь ничем не помогают.                - Писали в спешке? – тянет резину Ирука, пробегаясь по строчкам взглядом. – Нечитаемо.                - Плевать.                Какаши от чего-то подмечает широкие плечи Умино, сильные руки и хрипотцу в голосе, которой раньше точно не было.                Словно учуяв что-то, Ирука поднимает на него взгляд.                Слишкомвнимательный взгляд.                Умино смотрит на него, кажется, целую вечность; Хатаке подмечает, как трепещут крылья носа, как начинают мелко подрагивать руки, как ходуном заходится грудная клетка, как темнеет взгляд.                И что запах лаванды и полыни усиливается.                - Наклонитесь, - одними губами шепчет Ирука.                Какаши, удивляясь себе, выполняет приказ.                - Течка? – тихо спрашивает Умино.                Со стороны они наверняка выглядят странно – но те двое чуунинов, что покорно ждут, когда освободится кто-то из принимающих миссию, не обращают на них внимание: о чем-то переговариваются, пересмеиваются, - их голоса доносятся как будто бы сквозь толстый слой ваты.                - Что? – Какаши моргает.                - Течка, говорю, - Ирука хмурится. – Зачем вы вот так… Расхаживаете?                - Так – это как?                - Запах, - Умино ведет носом – поворачивается к Хатаке, жестом велит ему выпрямиться – Какаши снова, к своему неудовольствию, повинуется. – Странно, что те двое еще не заметили…                - Я на подавителях, - пожимает плечами Хатаке, невольно цепляясь за стол, чтобы не упасть.                - Пожалуйста, - голос Ируки ломается, трескается, падает на плечи Какаши мягкой патокой, которая обволакивает и успокаивает; монстр внутри Хатаке сыто урчит, поднимает впервые в жизни лобастую голову, требуя, что Какаши уступил ему контроль, - и Хатаке тихо рычит на него. Вслух рычит – и, конечно же, Ирука это слышит. – Пожалуйста…                Он выглядит так, словно вот-вот расплачется.                - Мне уйти? – спрашивает Какаши, молясь, чтобы Ирука сказал «нет». Он дышит лавандой и полынью, надеется, что одежда пропитается этим запахом, чтобы потом, запершись в квартире, хорошенько подрочить, опустошив себя полностью; Какаши старается запомнить лицо Ируки – блестящие глаза, приоткрытые губы, румянец на щеках. Какаши снова и снова переводит взгляд на его руки – широкие запястья, ладони, длинные пальцы; Какаши старается пока не думать о том, как бы эти руки удерживали его месте, Какаши старается пока не думать о том, каково это – отдать контроль Ируке.                - Уйдите, - твердо кивает Умино, и внутри Какаши что-то обрывается. – Только аккуратнее. Вам понадобится помощь?                - Нет, - качает головой Какаши, отступая – монстр внутри побито скулит, - нет.                Первую в своей жизни течку Какаши проводит как будто бы во сне; он успевает отослать пса с запиской Третьему, что временно выбывает из строя по весомым причинам, активирует все печати и отрубается – сквозь сон он чувствует тягостное возбуждение, но это ему почти не мешает. Во снах вокруг него кружит облик Ируки – от этого почему-то легче.                Какаши переживает все спокойно; без скачков настроения, без похоти, которая выламывает кости, без боли внизу живота.                                - Все хорошо? – спрашивает тихим вкрадчивым шепотом Ирука, когда Какаши спустя несколько недель показывается ему на глаза.                - Да, - вздыхает Какаши, - благодарю за заботу.                Лаванда и полынь все еще витают в воздухе.                - Все равно запах еще есть, - качает головой Ирука и тут же оживляется: - Я не приму это!                Какаши улыбается в маску: в этот раз он постарался – отчет хорошенько испачкан грязью так, чтобы единственные видимые буквы сложились в фразу «сладкие ворота в рай».                - Но он же читаемый.                - Он в грязи!                - Это как-то мешает ему быть читаемым?                - Не приму! – чересчур громко восклицает Ирука, привлекая к себе ненужное внимание. – Перепишите нормально.                - Только если позволите пригласить вас куда-нибудь, - выпаливает Какаши и впивается внимательным взглядом в Ируку, ожидая ответа.                Раз.                Глаза Умино округляются, он открывает рот, хватая губами раскаленный между ними воздух.                Два.                Умино моргает, непонимающе глядя на Хатаке.                Три.                Умино улыбается.                - По рукам.                На третьем свидании – Какаши упорно называет это про себя именно так, хотя Ирука, уверен он, считает совершенно по-другому, - Хатаке готов выть от идиотской радости из-за того, что Умино касается его пальцев, передавая стакан.                Ирука много говорит, забивая тишину: рассказывает про своих первогодок, говорит, что они много крат страшнее, чем кто-либо другой; рассказывает про то, что как-то в один день на него шесть раз наорали, три раза прокляли, два раза пригрозили встретить в темном переулке и один раз-таки встретили. Ирука размахивает руками – Какаши следит за ними взглядом, - Ирука порой оттягивает ворот водолазки (Какаши внимательно присматривается – метки нет), Ирука грустно улыбается, когда говорит, что его мало кто воспринимает, как альфу.                Какаши с последним не согласен, но считает, что сейчас не время признаваться Ируке в том, что он стал причиной его первой в жизни течки.                На пятом свидании Ирука, воровато оглянувшись по сторонам, мягко обнимает Какаши и шепчет сокровенно на ухо:                - Все равно отчеты вы должны сдавать в должном виде и вовремя.                И уходит, оставляя дрожащего то ли от возбуждения, то ли от волнения Какаши в одиночестве.                Вторая течка – ее начало, - застает Какаши снова в штабе; его словно припечатывает о невидимую стену, а пах скручивает так, что в пору орать благим матом.                - Помочь? – обеспокоенно спрашивает Асума, придерживая Хатаке за руку, но тот только отмахивается.                - Нормально.                От Асумы тянет горьким табаком и крепким черным чаем; запах пребольно царапает горло, и Какаши на одних инстинктах бредет к лаванде и полыни.                - О, черт… - бормочет Ирука, когда Какаши, пошатываясь, подходит к его столу. – Снова?                - Да.                - Запах… - Ирука вдыхает, краснеет и встряхивается. – Никто больше не заметил?                - Нет.                - Давай отчет, - Умино как-то быстро переходит на «ты». Он торопливо хватает бумаги Какаши, фыркает – в этот раз всего лишь чернильные пятна, - ставит печать «принято». – Тебе помочь?                - Да.                - До вечера продержишься?                - Должен.                - Подождешь в приемной?                - Да.                Монстр внутри Какаши довольно рычит – наконец-то.                Дорвались.                Какаши не может не согласиться – дорвались.                Он мается весь остаток вечера – дочитывает книгу и начинает сначала; играет сам с собой в слова – и проигрывает; то и дело отшатывается от знакомых-альф, которые пытаются завязать с ним беседу, потому что у них слишком резкие запахи; и радуется, что подавители, хоть и выборочно, но работают.                Ему то нормально, то совершенно дурно; он то бледнеет, то краснеет; Какаши швыряет из стороны в сторону, как тряпичную куклу, но обещание Ируки держит кое-как его наплаву.                Какаши снова отсылает записку Третьему – и, подумав немного, все-таки добавляет, что Умино тоже не будет какое-то время.                - Успокойся, - шепчет Ирука, удерживая Какаши на месте одной рукой, а другой пытаясь стянуть с них обоих штаны. – Успокойся.                - Не могу, - отвечает ему рыком Какаши. – Оно само.                - Да конечно, - огрызается Умино, наваливаясь на него всем телом.                Какаши расслаблено выдыхает – вот так надежно.                Он не считает, что Ирука может его защитить – в конце концов, никто не отменял того факта, что Какаши – живая легенда, одна из главных опор Конохи, лучший солдат, а Ирука, пусть его и держат в форме изобретательные на шалости первогодки, все равно больше штабной работник, нежели боевая единица.                Но лаванда и полынь обещают краткий миг спокойствия и отдыха; Какаши знает – Ирука это тихая гавань, в которой он может выдохнуть и вверить себя ему.                Какаши знает – Ирука не посмеет что-то с ним сделать.                - Я поражен, - Умино целует его сквозь маску – и это еще один пункт, почему он так нравится Какаши. Ирука не позволяет и не требует ничего сверх; Ирука соглашается на непрозвучавшие правила игры – не просит посмотреть, что там под маской, почти не оставляет следов на теле – следы от легких укусов Какаши не считает, потому как уже к утру они сойдут, - что ты выбрал меня.                - Остальные оказались заняты, - дразнит Какаши, покорно выгибаясь вслед за прикосновениями Ируки.                - Посчитаем, что я берег себя для тебя, - улыбается Умино.                Он везде – Какаши кажется, что он задыхается в кольце рук; его кутает лаванда и полынь – Какаши цепляется за плечи Ируки, когда тот загнанно дышит, раз за разом прокатывая Какаши на волнах удовольствия. Ирука сдерживается, терпит – Хатаке представляет, какие борозды он оставил на его спине.                Ирука стонет тихо, почти не слышно; он прижимается губами к шее Какаши – тот чувствует острые клыки, но точно знает, что Умино не позволит себе оставить метку без дозволения.                Когда Ирука поднимается на локтях и смотрит умоляюще на Хатаке, тот кивает:                - Можно.                Ирука спускает в него, напоследок запихав еще в растраханного и хлюпающего Какаши еще и узел.                - Все равно отчет сдавать должен вовремя, - буквально выталкивает из себя Ирука, вновь тихо постанывая на каждом слове – Какаши сжимается на узле, продлевая болезненно-сладкое удовольствие.                Хатаке лениво кивает.                Только спустя полгода он сам подставляется под укус.                Ирука долго извиняется, зализывает рану, с ужасом смотрит в глаза – но Какаши только заходится бесстыдным хохотом и говорит, что все нормально.                Так и должно быть.