Лимбо

      День ото дня ничего не менялось. Всё казалось скучным, вдохновения нет, а пытаться что-либо играть было так же бессмысленно, как и появление бабочек зимой. Даже когда он садился за своё любимое фортепиано, ни одна нота не шла. Это какой-то вечный тупик в бесконечном лабиринте из прочных зеркал, играющих с ним в иллюзии. Феликс мог лишь по старой привычке сыграть классиков, исходя из своей дисциплины и ежедневной игры, но никакая музыка его уже давно не спасала.       Этот недуг продолжался уже больше полугода, а выбраться не получалось из этого бесконечного и, казалось, безвыходного лабиринта. Он слушал, пробовал играть другие и непривычные для себя композиции, менял направления, но всё бессмысленно. Феликс даже пробовал играть на других инструментах: скрипка, гитара, виолончель, но легче не становилось. В голове пусто, как на горе зимой, играть не получается; то, что раньше приносило любовь и бесконечную радость, превратилось в рутину взрослого, в которой нет никакого смысла.       Феликс любил играть и учить музыке других. Он — директор одной из лучших академий, куда просто так не берут. Всю жизнь играет на фортепиано, но с подобным кризисом столкнулся впервые. Ему советовали отдохнуть, набраться сил, подышать свежим воздухом, и Феликс постарался дать себе это время, но ничего. Его аппарат жизнеобеспечения, казалось, окончательно поломался, а капельница «музыка» уже теперь не продлевала жизнь. Пальцы стали неразумными деревяшками, без нотки на гибкость и любви к своему делу.       Феликс уже битый час бессмысленно сидел у себя в кабинете и водил ручкой по бумаге, пытаясь вывести хоть одну ноту. Тишину перебивали часы, что обычно помогали лишь сосредоточиться, а теперь были просто пустым шумом на фоне. Всё, что объединяет, пугает и ставит в тупик художников, писателей, музыкантов — пустой белый лист, на котором они должны творить. Он давно не боялся его, однако ни одна нота за три часа не была написана, а лишь бессовестно переведённые в кляксу чернила растеклись, как море. Сколько уже можно так сидеть?       Феликс давно устал — сидел, упирался кулаком себе в щёку и также устало вздыхал, стуча кончиком ручки по бумаге или крутя между пальцами, пытаясь хоть чем-то занять руки. Дыхание его хрипело, ведь теперь он задыхался не от простуды.       За окном осень, золотой час, и солнце падало прямо на эти кляксы и лицо Феликса, словно пытаясь озарить его пустую голову и вновь обжечь светом любимые веснушки. Из приоткрытого окна он даже слышал пение птиц. Странно… А ведь сейчас ноябрь. Неужели ещё остались подождать последнюю игру Феликса в этому году для них? А ведь Феликс поспешил бы их разочаровать, если бы они понимали его. Какие они эгоистичные.       Совсем тихо и даже ожидаемо для Феликса в кабинет вошёл Хёнджин — его заместитель и человек с лицом хорька. Он уже оделся в пальто, теперь держал ключ в руках и собирался что-то сказать:       — Там один мальчик придёт. Хочет к тебе в класс. Послушаешь его? — он говорил совершенно спокойно, периодически покачивая дверь и водя взгляд по полу. — Зовут Ян Чонин.       — Подробнее, — строгим, привычным для себя тоном, спросил Феликс, зачёркивая в последний раз испорченный лист.       — Из обеспеченной семьи. Сказали, что учился с восьми лет играть на скрипке и пианино. Родители готовы всё оплатить.       И последняя фраза никогда не нравилась Феликсу. Он здесь не богачей набирает, а воспитывает и выпускает настоящих музыкантов. Сколько ему заплатят, абсолютно неважно. Своему делу Феликс верен, а когда последний раз его интересовали деньги, он и сам не помнил.       — Когда он придёт?       — Через полчаса.       Напоследок Феликс лишь одобрительно кивнул, после чего Хёнджин покинул кабинет и вновь оставил его наедине со своими мыслями.       Никогда не значило, что если человек из богатой семьи, то играть не может. Нет, он так не думал. Его волнует лишь сама игра. Человек может быть хоть новичком, но если у него горят глаза, и он действительно старается, а Феликс это замечает и видит, то берёт таких учеников под своё крыло. Такие таланты надо держать при себе, потому что именно они расспросят о любой мелочи, узнают и будут пробовать до последнего, пока сами не останутся довольны своим результатом. Это и скрипачи, и пианисты, и гитаристы, и абсолютно другие ребята. Но таких Феликс всегда держал при себе, потому что именно из них вырастали музыканты.       Самый лучший его выпускник — это Хан Джисон. Он также играл на фортепиано, а фотография с ним у Феликса до сих пор стоит в рамке на рабочем столе. Смотря на неё, он каждый раз вспоминает его искреннею игру. На снимке мальчик держит руки за спиной, губы в полоску, а сам он невысокого роста, Феликс стоит сзади, с одной рукой на его плече, и даже немного улыбается.       Джисон был просто добрым парнем, что всегда открыто показывал свои эмоции не только мимикой, но и музыкой. Может, его искренность и любовь ко всему живому и позволяла играть так хорошо? А Феликс не мог этого отрицать. Он так и считал. Искренность Хан Джисона — его дар. Но таких, как Джисон, больше не было: ни до, ни после. Что с ним стало, Феликс и не хочет вспоминать. Расставаться, увы, всегда неприятно.       Когда-то стены были пропитаны его музыкой. Он не стеснялся играть другим то, что сочинял сам, улыбался ошибкам и не злился, когда наказывали. Его разбросанный смех, как лучи солнца, затихал только тогда, когда покидал академию. Но от солнца его отличало то, что и ночью его было видно и слышно. Если Джисон и врал, то раскусить ложь не составляло труда. Под своей подушкой парень прятал хлопья, кусочки счастья на завтра и сказки про драконов. По клавишам его пальцы, двигались как птицы по облакам, в душе не было и тучи, а решения он никакие не принимал. Он сам, как ветер, двигался среди людей. Джисона всегда можно заметить по тёплому и летнему зною в голосе, зимой — по беличьим щекам, куда он спрятал солнце, осенью и весной — по блестящим глазам, как в лужах на дороге.       От собственных воспоминаний Феликс перевернул фотографию вниз, словно пытаясь так перестать вспоминать любимого ученика. Убрать рамку он не мог — уж слишком сильно любил его и его игру.       Только Хану он позволял врезаться в себя не из-за случайности, а по собственному желанию, покружиться вокруг, пока закрывался от вóды в догонялках, спрятаться за спиной и попросить не выдавать, пока не победит. Только Хану он позволял угрожать ему прогулом, потому что тот сильно был строг сегодня не только с ним, но и с остальными. И только Хану он позволял в обмен на одну игру убежать за новой упаковкой хлопьев во время уроков.       Может, после Джисона и началось всё это?       Феликс не от боли не может играть. Его голова пуста, хотя раньше идеи лились рекой, нотные тетради не успевали покупаться, а краска на клавишах стиралась буквально за пару недель. Феликс очень любит музыку, но играть больше не получалось.       Его академия внутри всегда была белой и чистой, словно музей. На стенах висели портреты классиков, стояли растения, что разбавляли эту психиатрическую лечебницу, в которой он закрылся вместе со своими учениками. Здесь все становятся легче, потому что любят музыку. До глупости банально, но он живёт там, где взрослые не бывали очень давно, а Феликс не вечен, и он стареет. Вечна только фантазия, но не у взрослого, что заперся в клетке.       Какой он учитель, если не может играть сам? Как он будет слушать потенциально нового ученика с мыслями, что ничего уже нового давно не слышал? Ему словно закрыли глаза, сделали слепым, и его образ картинками закончился, как у художника больше нет краски. Даже чёрной. Уши отрезали, кровь залила каналы, и слух окончательно забился. Но и кровь — не краска.       В любом случае различить плохую игру от хорошей он точно ещё мог, кроме своей. Просто пальцы не могли играть. Феликс стал щелкунчиком с больной деревянной душой. Нет, душа не играла, а не пальцы. Феликса кто-то заколдовал. Тело можно заставить делать всё, что угодно, а вот заставить душу подчиняться дисциплине, которую Феликс вырабатывал годами, невозможно. Хотя, по ощущениям, его души рядом и вовсе нет, ведь она осталась в музыке, которую он играл раньше.       Академия сейчас закрыта. В ней никого нет. Ну, возможно, кроме него и охранника, но хозяин здесь — Феликс, и он вполне может считать, что никого здесь на самом деле нет. Уж слишком одиноко себя теперь чувствует среди прекрасных звонких колокольчиков в цветочном белом поле. По коридорам разносился стук каблуков, по стенам и обратно, словно напоминая о своём присутствии всему неживому. Здание для его души большое, поэтому пока не придёт новый ученик, он вполне может прогуляться по своим владениям, будто то самое чудовище из замка с розой в западном крыле.       Но мысли о его проблемах с игрой не давали покоя. Что делать, если вся музыка на вкус теперь, как мел? Сухой и ужасный, как глина, из которой ничего не вылепишь. У неё нет вкуса, и теперь из неё ничего не сделаешь. Музыка теперь не лечит. Феликс уже обращался за помощью к врачам, однако ему сказали то, что он уже слышал много раз — от больной души таблеток нет. Для него это был лишь бред. Он даже вспомнить не может, когда мог не играть це́лую неделю? Всю жизнь он за клавишами, нотными тетрадями и своей звонкой любовью. Феликс стремился к ласточкам и кораблям. Но сейчас никто не знает, как на самом деле играет Ли Феликс, потому что он разучился.       Ему даже стало стыдно, что теперь не умеет играть. А может, больше и не сможет.       На часах уже полпятого, а за это время никто не пришёл. Ещё, что не любил Феликс, так это опоздания, а особенно — в первую встречу. Он сам пунктуален в этом, поэтому требовал то же самое от своих учеников и даже гостей. Да неважно от кого, потому что опоздания в любом случае для него — дурной тон. Этот ученик собрался к нему, Ли Феликсу, известному музыканту и преподавателю, которого успели признать классиком, и ещё смеет опаздывать? Ничто тебе не мешало прийти и на час раньше, потому что ты собрался ни к какому-то простаку и идиоту, что выдаёт себя за преподавателя.       Но гений музыки сейчас чувствовал себя крайне ничтожно и меньше взрослой мечты. Он сейчас никто со своей «музыкой».       В его ушах послышались ноты. Это смысловые галлюцинации? Это не какие-то звуки шагов, топота, чего-то разбившегося или разговоров. Ему кажется? Нет, он слышал ноты. Наяву. Откуда шла эта мелодия, Феликс никак не мог понять, оглядываясь по сторонам и ища источник этой «реки» и тепла, что заставила его сердце стучать, как дятел, поселившейся внезапной птицей в деревянном щелкунчике. Ноги сорвались с места, и он стал бежать от одного коридора к другому, словно за воздушным змеем, чтобы тот не упал и не «разбился»; словно по зеркальному лабиринту, встречаясь со своим отражением; словно от погони, где он — и жертва, и заяц. Феликс никак не мог отдышаться, продолжая бежать на слух к тому, что становилось похожим на музыку.       И эта музыка привела его к давно забытому залу, где стояло лишь одно фортепиано. Лишь одно. И больше ничего. Стены словно стали пропитываться чем-то тёплым: как июльское солнце и красный мак. Такого раньше не было. Кто играл, и кто сидел за той дверью, он не знал. Совершенно тихо и медленно Феликс стал открывать дверь, боясь спугнуть внезапного гостя, что играл на том запылившемся инструменте. А ведь Феликс совсем забыл про это одинокое фортепиано.       Зал, что он отделил воображаемой чертой, был ярче других комнат, с которых сыпалась усталость Ли.       Совсем осторожно и аккуратно взору открылся сидящий спиной к нему юноша с кудрявой головой. Лучи солнца очень удобно падали ему на клавиши и выдуманных бабочек. Он сам двигался в такт своей мелодии, нажимая на струны души Феликса, буквально дёргая каждое сердечное сухожилие внутри, трогая его естество и артерии с забившейся жизнью. Саму мелодию он играл так идеально, чисто, аккуратно и так… по-живому. Над инструментом собрались и порхали бабочки, разноцветными стёклышками, через которые проходили лучи, играя в музыку и раскрашивая вместе с музыкантом взрослый мир. Она буквально заставила Феликса забыться, вслушиваясь в лёгкие качели, на которые подсадила его музыка мальчишки. Дыхание сбивалось уже не от бега, а от тихой гавани, куда его медленно погружали, подарив кислород. Ему легче, ему словно легче дышать. Его просто достали из воды, в которой он жил.       Феликсу дали вздохнуть после надолго сжатого горла, заполняя любовью и позволяя вслушаться. Это не какая-то просто красивая игра. Этот незнакомец делал всё правильно, хорошо и так, как надо, словно камень с души упал под мутную воду, окружая рыбками ко́и. Ноги словно сами вели его к юноше; он держался за сердце и продолжал наблюдать за его движениями и необычной живой душой.       Прежде Феликсу не было так хорошо, как сейчас. Ему так легко, так хорошо и так не больно. Эта игра была прекрасна. Ли то дышал, то задыхался, еле держался на ногах и всё ещё хотел слушать, несмотря ни на что. Ему хотелось, чтобы эта музыка была всегда, чтобы она лилась всегда рядом с ним. Чтобы он ему всегда играл и был рядом. Чтобы играл этот незнакомец так, как играет сейчас. То весело, то грустно, то опять легко.       Он играл. Он чувствовал и заставлял так жить других умирающих.       Феликсу хотелось только эту игру. С кожи и на руках и груди посыпался камень. Это о чём-то хорошем, о чём-то прекрасном и воздушном, о белом замке, что заставил мысли Ли снова выглянуть из-за туч, проникая лучами в его голову, и буквально приоткрыть рот, потому что он никак не мог насытиться кислородом. Он не мог перестать называть эту игру прекрасной. Получалось у него, у этого кудрявого мальчика, что бессовестно залез в мир Феликса, раскрашивая вишнёвые деревья, белые раскраски, умирающее сердце, освобождая забитые кровью уши и взрослую душу.       Но случайно облокотился о дверь; она ударилась о стену и заставила внезапную игру незнакомца быстро оборваться.       Кудрявый мальчик резко подорвался, переступая через сиденье, и сложил перед собой руки, виновато смотря на Феликса детскими глазами.       — Простите, — только и успел сказать юноша, перед тем как начать заикаться и думать, что сказать дальше. — Я просто искал здесь хоть кого-нибудь! Я случайно сюда зашёл, думал, что здесь будет кто-то, а тут я увидел и…       — Не удержался, — тише продолжил за него Феликс, расплываясь в откровенной улыбке и закрывая за собой злосчастную дверь.       Парень больше и слова не мог сказать, виновато переминаясь с ноги на ногу и держа голову опущенной, пряча таким образом вишнёвые уши и щёки. Ну, да, провинился в том, что без спроса забрался в чужой не заоблачный мир, раскрасив каменные дорожки и павлина. Оглядывая парня снизу вверх, Феликс подметил больше побитое лицо в пластырях и разбитые костяшки пальцев, которые он пытался прикрыть, а ещё облизывал засохшие кровавые дорожки на губах. Они явно не искусаны, даже несмотря на то, что он это делал прямо сейчас.       — Ты знаешь, кто я? — шагая навстречу к парню, спросил Феликс, от чего тот лишь сильнее вжал голову в плечи, продолжая виновато смотреть исподлобья.       — Конечно, знаю! — резко и неожиданно выкрикнул он, поднимая голову, а в глазах-то что-то засияло, как камин зимой. Но, быстро осознав, что сказал это слишком громко, тут же опустил голову обратно, начиная мёрзнуть от выдуманной стужи.       — А как тебя зовут?       — Кристофер, — шмыгнул носом, — Бан.       — А что ты здесь делаешь, Кристофер? — совершенно добрым и очень заинтересованным тоном спросил Ли, обходя милого гостя кругами и разглядывая со всех сторон, как неожиданно прилетевшую ласточку зимой, а Крис только и успевал поворачивать голову и следить растерянными глазами за директором.       — Я учиться здесь хочу! — быстро ответил тот. — У вас хочу учиться!       — У меня? — усмехнулся. — А в другие школы или академии ты не пробовал пойти?       — Пробовал, но меня не взяли, — уже более грустно ответил кудрявый.       — Почему же?       — Сказали, что на музыканта не похож, — с ноткой вины дополнил он, сильнее сминая руки, чтобы закрыть разбитые костяшки.       И преподаватели там явно были правы. Этот Кристофер был одет совсем не как музыкант: изношенные штаны, адидасовские кроссовки и красно-голубая мастерка «Chicago Bull`s», под которой ещё была не менее изношенная футболка. Внешне он помят, глаза смотрят в далёкие небеса, руки ищут любовь, душа поёт и уши слышат. Вёл себя скромно, растерянно, конечно, но вполне милая кудряшка.       Сзади постучались. Знакомое лицо хорька нервно улыбалось. Его обладатель почёсывал затылок, с поджатыми плечами оглядывая пол и ища там разбросавшиеся слова.       Ожидаемо уже для Феликса, никакой Чонин сегодня не сможет прийти.       — Передай, что я больше никого не принимаю, — без лишних слов ответил Феликс, жестом прося закрыть оставить его наедине.       Глаза Криса раскрылись в ужасе, смешавшемся с печалью. Он всё так же виновато провёл пальцами по грубым рукам, а после поднял голову и поклонился.       — Извините меня, господин Ли, я, наверное, пойду. Не буду вас отвлекать, — поспешил сказать кудряшка, кланяясь ещё раз и направляясь на выход за директором, который тут же перегородил ему путь вытянутой рукой.       — Я тебя не отпускал, — привычным строгим голосом произнёс Феликс, от чего мальчишка резко встал на то место, где и стоял, вновь складывая руки перед собой. — Сколько тебе лет?       — Мне девятнадцать, — неуверенно продолжил отвечать Бан.       — Сколько лет занимаешься музыкой?       — Одиннадцать.       Выдержав паузу, Феликс засунул руки в карманы, находя солнышко и оглядывая парня ещё раз снизу вверх.       — На музыканта ты не похож. Руки отвратительные, внешний вид ужасный и безвкусный, неуверенный, помятый, побитый, а играешь ты…       На каждом слове Крис вжимался головой в плечи, словно прячась от каждого слова Феликса. Невероятно страшно слышать о себе в таком ключе, а особенно от такого, как Ли. Кудряшка уже готовился услышать ругань и про свою игру, молясь, чтобы не сбежать прямо сейчас.       — …прекрасно, — неожиданно для Криса закончил директор, от чего тот резко поднял глаза. — Я никогда прежде ничего такого не слышал. Скажи мне, пожалуйста, откуда эта мелодия?       — Я сам написал, — тихо ответил кудряшка, всё ещё не веря словам своего главного критика.       — Сам? — брови Феликса поднялись на лоб, но через пару секунд опустились, вызывая вновь добрую улыбку. — В таком случае, Кристофер, ты понимаешь, что в подобном виде по моей академии ходить не будешь.       Ошарашено и с удивлением Кристофер продолжал смотреть на Феликса, и когда смысл слов дошёл до него, то совсем потерял дар речи и просто, как кукла, кивнул.       — Кристофер Бан, вы — мой ученик, так что одевайтесь соответственно мне, потому что очень бы не хотелось наказывать вас.       Ноябрь ещё расцветёт.       Он лишь снова кивнул. Феликс позвал его таким же безмолвно, приказывая идти за собой, что тот сразу и сделал, следуя за своим учителем, которого спас сегодня и навсегда своей музыкой.       Кристофер будет его капелью, детской раскраской, неиссякаемым источником жизни и новым сердцем на двоих.