Даже если я не очень тактильный.

Бродяга не сдержал обещание. И от этого было погано. Пробраться — не позволяла надежная система охраны, а взрывать здание, где работал его браслетник, было слишком опасно. Он не убил Тесея. Лишь подбросил в пиджак Брута жучок, чтобы убедиться, что тот держится на безопасной дистанции от начальства. Тесей всё больше погружался в политику Полиса и не хотел портить свою репутацию. Предпочитал делать вид, что его куда больше интересуют платиновые юбки, чем смазливый учёный, которого он взял в собственном кабинете, просто воспользовавшись его телом. У Бродяги от этого кошки на душе скребли. С тех пор он почти не касался Брута. Обнимал, засыпал с ним в одной постели, целовал в щеку, порой закусывая ее до легкой боли, словно волчица, метящая свою плоть и кровь. Останавливался, не позволяя большего. Избавлял себя от непрошенного стояка, а если мысли выходили за грани приличного, то гнал их как можно скорее, вытирая руки об простыни или запираясь в душе. Даже стиралкой пользоваться научился, ссылаясь на то, что заснул в уличной одежде. Бродяге всегда хотелось показать ему свой мир, привить любовь к природе, горам и рекам, и Брут понемногу сдавался, жертвуя привычным комфортом ради того, чтобы понять, как устроен мир Бродяги. Весенняя ночь была удивительно спокойной, как будто сама природа затаила дыхание. Горы, черными силуэтами возвышаясь на горизонте, нависали над их небольшим шалашом, будто укрывая от посторонних глаз. Бродяга знал это место, знал, что здесь они будут одни — изгои ушли на охоту и в эту часть леса не осмеливались заходить, не потому, что здесь было опасно, а потому что это место хранило тайну, доступную лишь избранным. — Ты больше не хочешь меня? — как-то выдавил из себя Брут, когда они остались в шалаше неподалеку от лагеря изгоев. Бродяга весь вздрогнул, никак не ожидая этого вопроса. Обычно он всегда был довольно красноречив, как и полагается лидеру. Мог подобрать любые слова, ответить дерзко и решительно, а здесь словил ступор, будто забыл всё разом. — Ч-что?... — слова застряли в горле, не желая вырваться наружу. Такой прямолинейности от вечного закрытого и сдержанного браслетника он никак не ожидал, пусть тот и начал снимать браслет в моменты их близости. — Раньше ты постоянно меня касался. Лез туда, куда тебя не просили. Порой запускал руку в штаны раньше, чем вспоминал о поцелуе. Бесконечно смущал меня своей наглостью. Что случилось теперь? Бродяга выдохнул, отгоняя мысли о том, как ему этого не хватало. Даже когда их отношения состояли из романтики и редкого петтинга, его это устраивало. — Меня всю жизнь учили быть волком, — продолжил он глухо. — В лагере нас не учили заботиться, нас учили рвать и защищать себя любой ценой. Изгои не прощают слабости. Не ждут, что кто-то их спасёт. И я не знаю, смогу ли... или должен ли... Я не хочу снова видеть, как ты ускользаешь от меня, как тогда. — Его голос стал жестче, но в нём сквозила боль. — Я понятия не имею, что такое твоя терапия, как она может помочь. Меня учили только одному — если ты не держишься за свою силу, её отберут. А с тобой я... — Он запнулся, слова словно не хотели выходить. — С тобой я слабее. Губы Брута тронула улыбка. Такая простая и понимающая, словно он знал всё наперёд. Изучил Бродягу, его повадки и желания и догадывался, что он среагирует именно так. — Я хочу. Бродяга хотел было объясниться, думая, что Брут сейчас скажет что-то совсем иное, но вдруг запнулся. — Прости? — Всё ты услышал, — тёплая ладонь Брута легла на скулу Бродяги, и он придвинулся ближе, осторожно проведя большим пальцем по его лицу. — Это было ужасно, и я больше никогда не хочу об этом говорить. Но это не значит, что я буду видеть ужас в лице того, у кого совсем другие инстинкты, — Брут запнулся, нервно покусывая нижнюю губу, словно подбирая слова. — Я читал, что лучший способ справиться со страхом — это посмотреть ему в лицо. Но с тобой мне больше не страшно. Меня не пугают твои руки. Словно в подтверждение своих слов, Брут мягко провёл пальцами по запястью Бродяги, медленно опуская его руку себе на бедро. Сейчас на нём не было привычного белоснежного костюма, идеально выглаженных брюк и аккуратного пиджака, который всегда сидит безупречно, стройно, достал. Вместо этого — свободная ветровка и спортивные брюки, пусть и модного бренда. Бродяга мог изменить его привычки, но не лишить его сущности. — Я не сдержусь, — отчаянно выпалил Бродяга, сжав зубы и опустив взгляд. — Не провоцируй меня на то, в чём я не уверен. Брут снова посмотрел на него снисходительно, запустил пальцы в его густые волосы и притянул ближе, осторожно прикусывая его губу. — Я уверен, — прошептал он. Конечно, Брут всё предусмотрел. У него была не только смазка, но и удобная одежда, которую не жалко испачкать. Что касается запасного белья, влажных салфеток и санитайзера, которые он захватил с собой в лагерь, Бродяге лучше об этом не знать. Он ведь не для того потратил десяток лет на образование, чтобы вытираться лопухом. Горячие поцелуи Бродяги пробудили в Бруте то, что он долгое время старался подавить осознание того, как сильно он скучал по этим прикосновениям. Эти поцелуи были совершенно иными. Они не возвращали его к той кошмарной ночи с Тесеем, когда всё вокруг было пропитано страхом и отчуждением. Тесей не касался его так; в его прикосновениях не было ни заботы, ни понимания. Его интересовала лишь плоть, словно у психа, который видит в человеке лишь объект для удовлетворения своих потребностей, понятия не имея, что такое близость с человеком своего пола. Брут скорее отрубил бы себе руку, чем попытался объяснить это правителю, даже сейчас, когда он знал десяток способов незаметно избавиться от тела. Бродяга не казался слишком опытным, но его инстинкты... Чёртовы инстинкты! Они придавали его прикосновениям страсть, которая не поддавалась разуму. Он знал, как нежно прикусить кожу, чтобы оставить лишь легкий след, пробуждая в Бруте новые волны удовольствия. Его руки блуждали по телу, касаясь выразительных ключиц, опускаясь вдоль спины или скользя по животу, но ни разу не задерживались надолго в одном месте. В этих прикосновениях не было грубости, не было владения. Бродяга действовал так, будто изучал Брута каждый раз заново, стараясь уловить его реакцию. Это не были те грубые ласки, которые можно спутать с жаждой обладания. В прикосновениях Бродяги было что-то древнее и первобытное, словно его тело интуитивно знало, как доставить удовольствие. — Ты уверен? — обронил Бродяга, когда его пальцы полностью изучили то, что скрывалось под бельем Брута, и стали влажными от его смазки. Это напоминало тот нежный петтинг, который у них был раньше, но сейчас чувствовался совсем иначе. Брут начал задыхаться, его тело инстинктивно выгибалось навстречу, а обе руки крепко цеплялись за плечи Бродяги, будто боясь потерять. Брут не любил давать прямых ответов. Но еще больше он не любил прямые вопросы. — Завали и трахни меня уже, Персей, — его голос звучал хрипло и раздраженно, выражая желание, которое нельзя было игнорировать. Эти слова сорвались с губ так легко, будто он произнес их тысячу раз. Брут знал, что между ними больше не было места для сомнений, его тело требовало большего. Теперь изгой был его правителем и рабом одновременно. С каждым движением Бродяги он чувствовал, как его желание накаляется, превращаясь в нечто невыносимое. Брут хотел быть частью этого, отдаться без остатка, оставить все сомнения позади и позволить своему телу вести, опередить упрямый разум. Когда Бродяга вошёл, Брут болезненно поморщился, сдерживая слезу. В его сознании на миг вновь промелькнула картина с Тесеем и рассыпалась вдребезги. Больше нет. Ему не было больно. Это была другая боль, наполненная теплом и стремлением, которое вытеснило все лишнее. Страх и напряжение растворились, оставив лишь растущее возбуждение, которое накрывало его волной. Брут сосредоточился на Бродяге, на его каждом неторопливом движении, на мягком растягивании, на том, как изгой замирал внутри, позволяя привыкнуть, а затем жадно толкался глубже. Брут ощущал, как близость объединяет их в нечто большее, чем просто физическое. Это была связь, о которой он даже не осмеливался мечтать. Бруту больше не нужно было ничего контролировать. Он отдался. Молчаливое величие гор напоминало о том, что он на самом деле свободен. Все страхи, сомнения и воспоминания о прошлых травмах растворялись в ночи, позволяя ветру забрать с собой всё, чему больше не было места в его жизни.