coconut guava

Игристое шампанское разлилось по бокалам с характерным лязгом о стекло, а пузырьки в алкоголе спешно устремились вверх, не желая утопать на дне. Приглушённый свет создавал романтическую атмосферу. Тэхён намеревался окончательно сломить волю и самообладание старшего брата, заполучить своё — внимание. Было ли правильным соблазнять брата, Тэхёну было абсолютно плевать. Куда больше его волновали кончики пальцев, дребезжащие всякий раз, когда Чонгук находится совсем рядом, но не предпринимает ни единой попытки заговорить о обоюдном влечении друг к другу. Никаких действий со стороны, о которых приходится лишь грезить одинокими ночами, трогая себя там, где дозволено было только ему самому, а ещё — Чонгуку, однако он так и не решился разрушить границу их сосуществования. Тэхён любил всячески обращать на себя внимание старшего брата: выряжаться в самые экстравагантные и откровенные наряды, которые у него имеются. Невольно вилять, бесспорно, аппетитными ягодицами, обтянутыми облегающими шортиками, практически у самого носа Чонгука, когда тот занят работой. Его способы оставались действенны и эффективны, Тэхён не раз замечал нездоровый блеск в глазах Чонгука, его сфокусированный на младшем брате взгляд, а о интересе от увиденного буквально кричали вздувшиеся вены на шее и липкая испарина на лбу. Омега не мнил себя квалифицированным и успешным физиогномистом, но даже первобытный человек за долю секунды смог бы счесть реакцию Чонгука за желание и одержимость. Это подкупало Тэхёна, а вот бездействие брата — точно бельмо на глазу. Изредка мозг подавал предупреждающие сигналы, которые не граничили со здравым смыслом, мысли становились всё абсурднее и глупее. Уже совсем скоро Тэхёну начало казаться, словно старший брат намеренно не подаёт признаков маниакального влечения, а, напротив — раззадоривает, испытывает и выжидает, подобно браконьеру, держа свою жертву на прицеле. Когда-то все же должен прозвучать выстрел, пусть даже холостой. Чонгук должен был вернуться с работы с минуты на минуту. Усталость старшего могла сыграть омеге на руку, а алкоголь, учтиво покоящийся на столике, и вовсе разморить. На время усыпить первоклассную бдительность, раскрыть все самые потаённые мысли и желания, вертящиеся на обочине рассудка Чонгука. Тэхён, по привычному рутинному обычаю, кружит у зеркала, разглядывая точёную фигуру. Самозабвенно довольствуется тем, какой отменный вид имеет его стройное тело, облачённое сатиновым черным халатиком, едва прикрывающим все прелести. Пышные бёдра по наитию вертятся из стороны в сторону в такт звучащей из телефона музыке, а упругие ягодицы синхронно вторят движениям бёдер, подражая. Тэхён успевает разогреться одним бокалом игристого, морщась от пузырьков, которые танцуют бодрый шафл в его горле. Второй бокал, предназначавшийся Чонгуку, неспеша опустошается омегой, расслабляя каждую мышцу в теле и затуманивая шаткий разум, но Тэхён не успевает опьянеть. Чувство умиротворения и безмятежности покидает субтильную фактуру парня ровно тотчас, когда в замочной скважине проворачивается ключ. Паника снежным комом обрушивается на Тэхёна, разрастается с катастрофической скоростью. Вошедший в скромно обставленную мебелью обитель, Чонгук втягивает разливающийся по квартире густой, концентрированный аромат спелого тропического кокоса. С навязчивой приторностью, не характерной для младшего брата. Острый слух улавливает играющую меланхоличную мелодию из общей комнаты. Торопливой поступью альфа спешит к младшему брату — беспокойство тугим узлом сдавило горло ещё на пути домой, предчувствие чего-то неизбежного и неприемлемого звонким ударом в гонг отбивало в области солнечного сплетения. В комнате все было как и прежде, за исключением восседающего на диване Тэхёна, точно античная статуя на постаменте, который, закинув ногу на ногу, испивал чудной крепости напиток. Спокойнее от представшей перед взором картины не стало, напротив — тревога по-прежнему непрерывным набатом клокотала где-то внутри. — Ты кого-то ждёшь? Я помешал? — первое, что вырывается из чоновых уст, и, что не менее важно — самое логичное в данной ситуации. Атмосфера, воцарившаяся в полумраке, разбавленная лишь лёгким трепетом свечей и подсветкой светодиодной ленты привлекла внимание альфы сразу. — Кое-кого я и впрямь ждал, — тянет тоненьким голосом, потягивая игристое. — И этот «кто-то» наконец-то пришёл, — ухмылка на лице Тэхёна заиграла новыми красками, вопреки волнению, сидящему в чреве за маской чёртика, отбивающего учащенный ритм сердцебиения барабанными палочками. Омега, поднимаясь, наливает во второй бокал совсем немного алкоголя, направляясь к брату и любезно вручая ему напиток. Тёплые пальцы Тэхёна касаются ладони Чонгука, оглаживают грубую кожу. Рука альфы оказывается прохладной температуры, остужая пыл омеги. Или не совсем... — Выпьешь со мной, братик? — пальцы, скользящие по ладони альфы в поисках тепла, вскоре отпрянули, словно обожжённые искрой высокого напряжения, оставив в воздухе дрожащий след недосказанности. — Есть повод? — Чонгуку не нравилось поведение младшего брата, а его изменившийся природный запах и подавно. Волнение всё ещё трубило в ушах звонким колоколом. Все происходящее казалось странным, неразумным и обрывистым, точно сон. Ещё немного, и Чонгук проснётся, посетит перед работой комнату младшего братца, втянет совсем капельку кокосового аромата. Так, чтобы Тэхён не узнал, что от его запаха сносит крышу так, что хочется зарыться носом в шею и вдыхать, вдыхать, вдыхать, жадно вдыхать. — Определённо, — смешок вырывается сам по себе. — Сегодня день моей победы. — Победы? Над чем? — альфа удивлённо вскидывает бровь, не прикладываясь к бокалу. От такого Тэхёна можно ожидать чего угодно. — Скорее над кем, бра-а-атик, — нижнюю губу Тэхён закусывает, предварительно лизнув её настолько сексуально, насколько могла позволить ситуация. Ладонь снова легла на ту, что уверенно держала бокал за ножку. Омега потянул брата за собой на диван. Чонгук всё же решается и отпивает несколько капель предложенного шампанского, удобно размещаясь на мягком диване. Спина упирается в подушки, расслабляя струной напряжённое тело. Если младший подлил ему что-нибудь — это заметить будет несложно, а вот улизнуть под шумок — своего рода задачка со звёздочкой. — И над кем же, кокосик? — глаза альфы прикрываются, алкоголь делает своё дело — окутывает исполинской волной, избавляя от противоречивых мыслей. — Кокосик сегодня пахнет не так, как обычно. К твоему аромату добавилась несвойственная приторность, тебе явно есть, что сказать мне, — выпаливает разом, бросая неоднозначный взгляд на младшего брата. Тэхён по-своему коварно улыбается, пока в хмельных глазах бачату пляшут дьяволята, а длинные пальцы и вовсе на ощупь отыскивают бедро старшего брата, сокрытое под тканью чёрных брюк. Так ему хотелось прикоснуться к горячей коже, упасть к ногам Чонгука — градус выпитого зашкаливал и накалял. — Над тобой, мой неразумный братик, — ехидства Тэхёну не занимать. — Смотришь на меня, точно бык на красное, а хоть что-нибудь сделать... — пальчики поползли выше, к паховой зоне Чонгука, задевая причудливую молнию и кожаный ремень, которым, по-хорошему, следовало бы отшлепать омегу. — Не осмеливаешься. Тебе явно есть, что сказать мне. Чонгук успевает перехватить запястье младшего брата, ползающего в запретных местах, задерживая его в воздухе. В помещении становилось слишком жарко, а смесь приторного кокоса со сладковатой гуавой, исходящей от Чонгука, приобретала более горькие нотки от гнева, понемногу начиная душить. — Ты не ответил на мой вопрос, Тэхён, — слова прозвучали остро, почти как укол, прорезая тишину между ними. — Как и ты не ответил на мой, любимый бра-а-атик, — пытливый взгляд Тэхёна то и дело скользил по лицу Чонгука, стремясь поймать ускользающую эмоцию. Временами он переводил взгляд на собственную ладонь, болезненно сжатую в крепких пальцах брата, будто этот жест мог подсказать ответ на его немой вопрос. Тэхён не сводит глаз с Чонгука, словно его терпение — это невидимая струна, натянутая до предела. Первая минута тянется мучительно долго, во второй — в воздухе разряжается напряжение. И Чонгук, не выдерживая, наконец, сдаётся: его плечи опускаются, а взгляд, полный скрытого смятения, отворачивается, вскоре возвращаясь назад. Победа, но с оттенком горечи. — Ты так стараешься, кокосик, для того, чтобы бра-а-атик обратил на тебя внимание, — Чонгук прекрасно понимает опасность собственных слов, и то, что вскоре пожалеет о сказанном. Но оставаться в стороне, пока Тэхён отчаянно добивается правды, кажется ему ещё более невыносимым. — Всякий раз надеваешь что-нибудь, что прекрасно подчёркивало бы твою фигуру, а особенно ягодицы, — остановись, Чонгук. — Крутишь ими у моего лица, словно оба твоих нижних полушария служат произведением искусства, и, чего греха таить, они действительно выглядят превосходно, — нокаут. Услышать нечто подобное от старшего брата ранее казалось для омеги чем-то непостижимым, недосягаемым. Тэхён чувствовал, брат искренен в своих суждениях — аромат гуавы дурманил, искушал, становился слаще с каждым произнесённым словом. Горечь гуавы уступала раскрывающейся, подобно бутону, нектарной сладости. Чонгук обратил внимание на броское одеяние омеги, на едва держащийся поясок, который так и норовит сползти, обнажив молодую, вожделенную натуру. Оголённые ноги карамельного цвета подрагивают, приковывают внимание всецело. Слюна комом собирается и застревает в горле альфы, а кокосовое амбре бесцеремонно проникает в лёгкие, растекаясь слоем тяжёлой патоки. Давление в районе ширинки достигает допустимого предела, член болезненно упирается в грубую ткань, пульсирует и изнывает. — Братику нравится то, что он видит? — Тэхён чеширом улыбается, подмечая реакцию Чонгука, как и его топорщащуюся ширинку, вскоре покидая диван. Совершает полуобороты, демонстрируя идеально сидящий на теле облегающий халатик, из-под которого виднеются обнаженные ягодицы. Совсем немного. — Это всё, Тэхён? Я могу идти? — Чонгук отставляет в сторону бокал с недопитым шампанским, всем нутром пытаясь держать себя в руках. Тело омеги влекло, как и сам он, отчего напряжение в штанах увеличивалось прямо пропорционально недовольству. Однако, в голове Чонгука преобладала общепринятая мораль и установка, идущая вразрез с безрассудным поведением младшего брата, которого, казалось бы, совсем не заботили возможные последствия этих игрищ. — К чему это притворство, братик? — Тэхён с гордым упоением наблюдает за тем, как Чонгук мечется между правильным и неправильным, как жилки на его разбухших венах азартно играют и перекатываются, а чего только стоят ладони альфы, сжавшиеся в кулаки — теперь омега как никогда прежде уверен в том, что старший брат его действительно желает. Тэхён неспеша, точно призрак, подплывает к Чонгуку, удобно размещаясь на его бёдрах. Сатиновый халат, доселе прикрывающий пышные ягодицы, задирается, позволяя аппетитным половинкам проехаться по чужому окрепшему возбуждению. — Все мы... — омега трётся промежностью о чонов пах, намекая на его компанию. Ехидно опускает взгляд то вниз, на обтянутый брюками член, то вверх, прямо в искрящиеся интересом глаза старшего брата, — понимаем, что ты хочешь натянуть своего младшего братика на член. — Тэхён нащупывает ладонь альфы, укладывая ту на одну из половинок. — Ты не говоришь вслух, но твой стояк сказал мне куда больше даже будучи безмолвным, — довольный оскал вырисовывается на миловидном лице, пока вторая ладонь ложится на широкое плечо альфы. — Ты ведь понимаешь, насколько это глупо? — ладонь Чонгука покоится на ягодице омеги, а взгляд устремляется в игривые напротив. Член заинтересованно дёргается в штанах вопреки желанию обладателя. Хочется ссадить надоедливую омегу, уйти. Однако, что-то его все же останавливает. Аромат. Разливающийся запах кокоса затягивает на шее удушающую петлю. Только вот под ногами нет опоры, которая смогла бы предотвратить неизбежное. — Понимаю, а ты? — Тэхён наклоняется, кончиком носа потираясь о линию скулы старшего брата, совсем как кошечка. Горячая ладонь Чонгука, наконец сдавившая пышную упругость, заставила выпустить из губ омеги блаженный стон. — Слезай, Чон Тэхён, — нижнюю губу Чонгук прикусывает, сминая в грубых руках бархатные на ощупь ягодицы, в которых те не умещаются целиком. Дышать с каждой секундой становится всё труднее, воздух вокруг сгущается, превращаясь в непроницаемую пелену. — Немедленно. Чонгука захлёстывает чувством вины, которое постепенно рассеивается под дурманом омежьих феромонов. Тэхён явно настроен серьёзно, и отступать от намеченного плана не думает. Скопившаяся слюна булыжником опускается вниз, а в голове беспрерывной дробью стреляет только одна мысль. Омега цепляет кончиками пальцев ворот домашнего халата, спуская его с плеча. Ткань скользит по шелковой коже, послушно сползает вниз, останавливаясь у локтя. — Поцелуй, — голос Тэхёна звучит мягко, но настойчиво, а палец указывает на собственное плечо. Чонгук, точно под воздействием гипноза, губами тянется к карамельной коже, оставляя на ней эфемерный поцелуй. Плечо Тэхёна дёргается, тотчас покрываясь мурашками. — Доволен? — отпрянув от влекущего гладкого плеча, Чон старший облизывается, точно кот, вдоволь налакавшись тёплого молочка. — Нет. Ещё сюда, — Тэхён указывает пальцем на собственную шею. В место, граничащее с запаховой железой, от которой исходит невероятно сладкий запах. — Целуй. Тяжёлое дыхание Чонгука сбилось от волнения, поддаваться на уловки младшего брата вовсе не хотелось. То, что может произойти сейчас — убьёт в них родство, их близость, станет точкой невозврата, и, в конце концов, оттолкнёт друг от друга. Это неправильно, и альфа это прекрасно понимает. Чонгук помнит моменты, когда пеленал младшего брата, будучи десятилетним ребёнком, помнит первые вопли маленькой омежки, похожие на слово «братик». Вот только букву «р» Тэхён не мог выговорить до тех пор, пока ему не исполнилось семь лет, посему альфа был для своего младшего просто «блатик». В сердце Чонгука всё ещё теплятся воспоминания, как шестилетний Тэхён, одетый в чонгукову футболку, которая была в два раза больше его самого, бежал к старшему брату с раскраской, с надутыми губками-бантиками и глазками-пуговками, упрашивая разрисовать птичек, каждую из которых обязательно нужно было раскрасить в определённый цвет. В тот день родители застали громко смеющихся братьев, вырисовывающих на лицах друг друга различные мордашки перманентными маркерами, после чего отец с папой их крепко отругали, и те ещё с неделю не посещали занятия. Влечение к младшему брату появилось ровно в тот момент, когда у Тэхёна началась первая течка. Ему тогда только исполнилось шестнадцать. Подростковые годы, пубертатный период и бушующие гормоны негативно сказались на взаимоотношениях братьев — омега не подпускал к себе Чонгука, из тактильного чувственного комка нежности, который так сильно любил по вечерам лежать в обнимку со старшим братом и внимательно слушать рассказы, превратился в что ни на есть колючего ежа, пронзая ядовитыми иглами каждого. И как бы Чон старший не пытался подступиться к младшему, тот всегда хлопал дверью перед его носом, и не только физической. Лишь с наступлением первой течки, Тэхён, одурманенный животными инстинктами, пробрался в комнату Чонгука, удобно устраиваясь под его боком.

Flashback

Альфа не спал. Проснулся тотчас, когда омега уткнулся носом в горячую шею, а юркий, шершавый язык инстинктивно нашёл запаховую железу альфы и с какой-то остервенелой жадностью вылизывал ту. Тэхён буквально мурчал от наслаждения, собирая на язык сладкую гуаву. Тело омеги изнывало от желания, от неприятного зуда в заднем проходе, отчего пальцы его скользнули вниз, под шортики с изображением розовых бегемотиков — Тэхён с протяжным стоном вогнал в нутро два пальца, хлюпая истекающей из дырочки смазкой, не прекращая лизать запаховую железу брата. Омеге этого было более чем достаточно, чтобы усмирить вырывающиеся наружу животные инстинкты, однако старший брат, словно очарованный, резким движением перевернулся, нависая над младшим. В кромешной тьме едва ли можно было рассмотреть хотя бы очертания самого Чонгука, но два ярко сверкающих огонька в его глазах были точно путеводителем для Тэхёна. Чонгук, не церемонясь, припал к манящей, ароматной шее младшего брата. В своё удовольствие целовал нежную кожу, изредка позволяя себе её прикусить и оттянуть, пока ладони, моментально очутившиеся на чужих бёдрах, стягивали промокшее нижнее бельё вместе с шортами. Альфа не сразу понял, что у шестнадцатилетнего брата течка — сложить два плюс два вышло лишь тогда, когда он сумел вынуть из баснословно истекающей смазкой дырочки Тэхёна его же пальцы. Омега шипел, цеплялся за чонгуковы плечи, впиваясь в них ноготками практически до крови — так ему не нравилась и истязала пустота внутри. Стоны омеги были своевременно заглушены — одна из ладоней Чонгука легла поверх чужого рта, вторая же на ощупь нашла влажную дырочку. Средний палец кружил вокруг входа, слегка надавливал. Ноги омеги дрожали, посему Чонгук удобно разместил их на собственных бёдрах. Палец легко вошёл в нутро, после чего туда же внедрился и второй. Тэхён извивался подобно кобре, управляемой дудочкой факира — заклинателя змей. Отдавал ли Чонгук отчёт собственным действиям? Не совсем. Чонгук управно скользил двумя пальцами внутри брата, доводя его до невольной дрожи в ногах. Подводил младшего к краю и предоргазменным конвульсиям, пока тот практически захлёбывался собственными стонами — ладонь альфы по прежнему была прижатой к омежьим губам, стискивала и не давала вырваться протяжным стонам, воспарить на воле пикирующим соколом. Родители спали совсем рядом, в соседней комнате. Риск быть услышанными, или, что хуже, пойманными, витал в воздухе, словно нож у горла, особенно остро ощущаясь для Чонгука. Родители с подозрением относились к слишком тесной связи и привязанности между братьями, их близость вызывала больше тревоги, чем радости. Когда гормоны младшего начали играть с ним злую шутку, а их связь с братом начала трещать по швам, отец и папа лишь облегчённо выдохнули. Это избавило их от необходимости вмешиваться самим, разрубая тонкие нити между братьями топором осуждения, поскольку они намеревались вырвать Чонгука из родного дома, сослать заграницу, пока их отношения с младшим не перешли границы дозволенного, не перетекли в то, что для них было непостижимо и чуждо. Мычание Тэхёна становилось разборчивее и ощутимее слуху также, как и хлюпанье чонгуковых пальцев, набирающих темп. Старший брат беспощадно таранил ими узкую расселину Тэхёна, вскоре заглушая груду стонов собственными губами — ему понадобилось всего несколько секунд, прежде чем стоны вырвутся с необъятной силой, дабы впечататься губами в те, что напротив — течная омега была совсем не против такому исходу. Напротив, младший льнул к старшему, целовал также жадно, с упоением, словно в последний раз. Хватались оба за каждый вздох, как и за губы друг друга, так отчаянно, точно уходящий в долгое плаванье моряк, которого провожает возлюбленный на причале. В море, где рано или поздно моряка настигнет штиль, способствующий долгой разлуке. Поцелуй действительно стал первым и последним между ними. Больше Чонгук не смел касаться младшего брата. Опомнившись, старший рьяно стирал влажными салфетками следы плотских утех, словно хотел стереть их не только с кожи младшего, но и со своей памяти. Запятнал. И себя, и младшего брата. Стыд, грязь, бесчестье — чувства заволокли альфу тёмным полотном, непроглядной вуалью. Чонгук чувствовал себя виноватым, и эта вина тянулась за ним все годы, цеплялась своими мерзкими, длинными когтями, пытаясь ухватиться за частичку воспоминаний, сломать и разрушить. Тэхён так и не проснулся до утра. Пробуждение было не самым приятным, поясница ныла, а задница всё сильнее зудела. Омега не помнил, что произошло накануне, животные инстинкты, пестря в сознании Тэхёна строчками векторной киноленты, словно в фата-моргане, извлекли ту часть, что происходила между ним и братом.

End flashback

— Братик? — невинные глазки Тэхёна устремились в чонгуковы, прожигая. Омега не только увидел, но и ощутил на себе чужое замешательство и ступор. Однако, это нисколько не помешало плану Тэхёна стремительно развиваться — омега медленно расстегнул пуговки на халате двумя пальцами, оголяя грудь и всё то, что находилось снизу. Маленький омежий член стоял по стойке смирно, а от пульсирующей головки до нижней части живота, чуть ниже пупка, тянулась тоненькая ниточка предэякулята. Тэхён оголял перед старшим братом не только собственное тело, но и свою душу, которая с мучительной болью, отзываясь в самом пепелище сердца, тянулась к Чонгуку. Чонгук, точно канатоходец, будто над пропастью шагал по оголённым проводам, неверный шаг — самоубийство. Ещё пару аккуратных шагов, и ноги ступят на поверхность. Туда, где ждёт его Тэхён, украдкой поглядывает, заламывает пальцы от волнения, от желания заключить старшего брата в свои объятия. Альфа сквозь штормовую бурю пробирался к Тэхёну. Боролся с самим собой, с тенью призрачной вины, преследующей его по пятам. С чувством проступка, что, пусть и неосознанно, но привязал младшего брата к себе в первую течку, хоть Тэхён совсем этого и не помнит. Однако помнит его тело, помнит и Чонгук. Помнит каждый момент, каждый жадный поцелуй, каждый случайно вырвавшийся стон. Влечение омеги было объяснимо, а вот его собственное образовалось внезапно, засело на подкорке. Повисло над сущностью Чонгука, взросло в нём нерушимым барьером. Чон старший обязан был обуздать тягость, лежащую увесистым камнем на душе, освободиться из тисков, пожирающих его изнутри. Короткие ногти альфы впились в нежную кожу на ягодицах омеги и сжали до боли — Тэхён взревел, вцепился точно коршун в плечи старшего. Омега оказался на недопустимо близком расстоянии к губам своего брата, облизнув свои, после выпуская из них надрывный стон. Тэхёну определённо пришлась по душе грубость. — Братик, ответь на мой вопрос, — омега на время был обезврежен и безвреден для Чонгука. Лишь не понимающе хлопал ресничками, потираясь промежностью о крепкий, заметный бугорок брата. — Ответишь ведь, верно, братик? — Отвечу, — вырывается не сразу, лишь тогда, когда лёгкая поволока на глазах стирается, а зрачки сосредотачиваются чётко на выискивающих напротив. Взгляды соприкасаются также пылко и жадно, как и ладони Чонгука с ягодицами младшего брата. Не сжимают, лишь скрывают от незримых взглядов внутренних дьяволов Чона — они смотрят, но не видят сути. Внутренние демоны, бесспорно, давным давно вырвались из недр, воспарили во мгле пробирающей до мурашек тишины — музыка, играющая из динамика телефона давно прекратила воспроизводиться и слагать рассказы о неразделённой любви. Ведь именно драматичные и душераздирающие песни привлекали Тэхёна, не только легендарная классика и джаз. — Да или нет? — в воздухе витает многозначительный вопрос вперемешку с едва ощутимой страстью, пока Тэхён неотрывно смотрит на губы старшего брата. Намёк это или прямой текст, ниспосланный не столько словами, сколько зрительным контактом, можно было лишь догадываться. Однако омега точно знал — братец давным давно оплетён его паутиной, стал его лёгкой добычей. Альфа был всего лишь маленькой мошкой, застрявшей в липкой сети. Чонгуку хотелось возмутиться, но он понимал — это не имеет смысла. Тэхён не ответит. Не объяснит, какой смысл и посыл таит в себе неоднозначный вопрос, поэтому лишь утвердительно кивает, приправляя кивок трепетным: — Да. Выбираю да, Тэхён. Омега по-чеширски ухмыляется, будто заранее знал, что старший брат не сможет отказать, даже не ведая и не задумываясь о том, что младший имеет в виду. Собственными губами Тэхён прикасается к тем, что напротив — сминает, полизывает и лишь изредка прикусывает, оттягивая нижнюю губу, снова и снова накрывая своими. Не может вдоволь насытиться. До тех пор, пока Чонгук не начинает отвечать на поцелуй. Сперва неохотно, с некой боязнью и опаской, а после жадно, так, как когда-то, будучи двадцатишестилетним мужчиной, совратив несовершеннолетнего, течного Тэхёна. Поцелуй превращается в ураган: свирепый, жадный, всепоглощающий. Оторваться от губ — погибель. Язык Чонгука скользит между губами Тэхёна, совсем немного раздвигает их и проникает внутрь. По-собственнически исследует полость, крепче сжимая в обеих руках пышные половинки. Чувствует, что вот-вот сорвётся. Или... уже сорвался? Чонгук петляет ладонями по изящным изгибам младшего брата, вскоре добираясь к локтям, где берёт начало ткань спущенного халатика, сдёргивая его вниз единичным движением по обе стороны. Грудь Тэхёна становится неприлично обнаженной и вздымается, а идеально плоский животик втягивается. Маленькие, розовые бусинки маячат перед глазами альфы, к которым он приникает тут же. Язык кружит вокруг каждого соска поочерёдно, в то время как зудящие зубки прикусывают бутончики и оттягивают. Альфа наслаждается протяжными вздохами сверху. Тэхёну нравится. Тэхёну очень нравится. Омега, излучая довольство, устроился на коленях Чонгука, словно котёнок, который нашёл самое тёплое место в доме. Его тонкие пальцы лениво играли с пуговицей на рубашке старшего, в то время как улыбка не сходила с губ. Чонгук, почувствовав скольжение брата по собственному возбуждению, слегка поднял взгляд, но ничего не сказал — лишь продолжал спокойно оглаживать линию спины младшего, оттягивая зубами сосок. — Ты так стараешься для меня, — голос Тэхёна прозвучал почти мурлыкающе. — Просто молодец, правда ведь? Чонгук усмехнулся, отложив в сторону то, чем был занят. Его глаза, в которых отразилось лёгкое лукавство, наконец встретились с глазами омеги. — Молодец? — переспросил альфа, притягивая младшего чуть ближе. — И чем же я заслужил такую похвалу? — Всем, — легко ответил Тэхён, склоняя голову набок. — Тем, что гладишь так, будто это тебе нравится больше, чем мне. Тем, что всегда находишь для меня время. Разве этого мало? Чонгук коротко рассмеялся, чуть сильнее сжимая утончённую талию Тэхёна, заставляя того чуть податься вперёд. — А ты, значит, главный оценщик? — тон старшего стал дразнящим, но взгляд по-прежнему оставался мягким. — И как же я справляюсь, мистер профессионал? Тэхён поджал губы, будто раздумывая, прежде чем протянуть ладони к лицу альфы и сжать его щеки. — На пятёрку с плюсом. Но стараться никогда не поздно. Чонгук лишь покачал головой, прижимая Тэхёна к себе значительно крепче, будто хотел убедиться, что он действительно здесь, рядом. Взгляд его пронизывал до самых костей, предупреждая о скором возмездии. Не прошло и секунды, как альфа подхватил младшего брата на руки, крепко прижимая к себе за бёдра — омега, не возражая, лишь выпустил из губ нечто похожее на стон, обеими руками облепив шею Чонгука. Альфа, точно лань, стремительной поступью добрался до комнаты младшего, удобно размещая омегу на письменном столе, предварительно скинув с него несколько предметов быта. Звонкий шлепок по бедру разнёсся по всему помещению. — Ай, за что? — театрально вскрикивает Тэхён, скользя ладонью по месту шлепка. — За то, что изводишь меня, — старший брат склоняется к уху омеги, шепча. Горячее дыхание обжигало не только ушко младшего, задевало оно и щеку, и шею, тотчас покрывающуюся мурашками. — Ты заигрался, Чон Тэхён. — А что, если мне нравится тебя изводить? Что тогда? — омега многозадачно проходится ладонью по выпирающему бугорку старшего брата сквозь надоедливую ткань брюк, желая как можно скорее расправиться с ней. Увидеть воочию всё то, что скрывается за этой преградой. Чонгук не отвечает сразу — играет, дразнит, предвкушает, мягко хватая братца за линию подбородка, заставляя того взглянуть прямо в искрящиеся агонией глаза. — Тогда я скажу тебе одну вещь, — произносит практически шёпотом. — Каждый раз, когда ты прожигаешь меня взглядом, я забываю обо всём. Каждый раз, когда ты смеёшься, внутри меня что-то ломается. И знаешь что? — Чонгук буравит взглядом младшего брата, чуть крепче сжимая его бёдра, нависая сверху. — Ты — мой хаос, но я никогда не был так рад сгореть в чьем-то огне. — Так гори, — уверенность Тэхёна пошатнулась всего на миг, сменяясь удовлетворительной улыбкой. Ширинка старшего брата в этот же момент вжикает, ткань штанов вместе с нижним бельем покидает подтянутые ноги, приковывая все внимание к ним. Омеге так хочется прикоснуться к налитой плоти брата, однако тот не спешит так быстро сдаваться — ладонь альфы крепко сжимается на омежьей шее, а из уст вылетает: — Мы пожалеем. — Пожалеем, — отвечает одновременно с альфой, словно знал, что именно скажет старший брат. Ноги омеги разводятся порознь, демонстрируя партнёру окрепший член, сочащийся неуклюже стекающими по органу капельками предэякулята. — Глупый, — Чонгук ходит по грани, изучая ладонями обнаженное тело младшего брата. Пальцы с трепетом оглаживают грудь, задерживаясь на вставших сосках, вскоре скользя ниже, окольцовывая пульсирующий член омеги. — Ты — мой запретный плод, и как мне остановиться, когда ты сам подаёшь мне его на серебряной тарелке? — сильные руки подхватывают омегу на руки вновь, аккуратно укладывая его на постель, заваленную мягкими игрушками. Губы оставляют мимолётный поцелуй на нежной коже в области шеи, слегка прикусывая. Тэхён издает короткий вздох, а руки, почти инстинктивно, потянулись к рубашке альфы, стискивая ткань. Пуговки разрываются под натиском, с треском разлетаясь по сторонам. Омега чувствовал, как желание брата переполняет его с головой, как горячие ладони изучают каждый дюйм его подрагивающего тела. — Поцелуй, — требует младший. Чонгук не нуждался в разрешении или особой просьбе — их губы встретились в поцелуе, который был одновременно мягким и страстным, полной противоположностью всему, что они чувствовали до этого. И в этот момент мир за пределами их маленького, пылающего огнём пристанища перестал существовать. Чистая белизна рубашки Чонгука, контрастировала с теплом его кожи, которая становилась ощутимее, когда омега осторожно взялся за воротник. Взгляды снова обжигающе встретились — в глазах Чонгука читалось безмолвное ожидание, пока уголки губ Тэхёна приподнялись в едва заметной ухмылке — дразнит. Руки младшего продолжали методично, но с лёгкой нарочитой медлительностью блуждать по ткани и двигаться вниз, вскоре оголяя рельефное тело, отбрасывая рубашку невесть куда. Без лишних слов, только едва осязаемое напряжение в воздухе, их близость и взгляды, которые говорили куда больше. Комната с каждой секундой наполнялась тяжёлым дыханием, нарушая тишину, как будто мир замер, давая им утонуть в этом моменте, утонуть друг в друге. Кожа Тэхёна блестела под приглушённым светом, каждая черта, каждый изгиб тела казался совершенством. Чонгук медленно склонился над ним, касаясь губами карамельного плеча. Его пальцы, сильные, но осторожные, устремились вниз, накрывая подушечкой пористый, сокращающийся вход, отчего у омеги из губ вырвался нуждающийся стон. — Братик... — голос омеги надломился, дрогнул. — Доверься мне, — прошептал альфа почти в самые губы младшего брата, выпуская успокаивающие феромоны. Поцелуи становились всё рванее и ниже, добираясь к пупку. Круговым движением язык очертил маленькую впадинку, скользнув ниже, к паху. Ненадолго задерживаясь у подрагивающего члена, стремится ниже, подхватывая ноги Тэхёна и удобно устраивая их на собственных плечах. Кончик языка услужливо кружит вокруг пористого входа, с упоением лакает кокосовые выделения, с ревностным рокотом их проглатывая. Лёгкая, почти прозрачная, жидкость струится, касаясь губ и языка альфы. Аромат несравнимый — тропический, свежий. Сперва ощущается тонкая сладость, ненавязчивая, а затем раскрывается тёплая нота кокоса — нежная, обволакивающая. Природная смазка оставляет на языке Чонгука бархатный след, а послевкусие ненадолго задерживается, словно каждая капля заключает в себе кусочек рая. Язык бесцеремонно толкается внутрь, исследуя нутро, пока ладонь удобно накрывает омежий член у основания, воспроизводя поступательные движения. Огибая податливые стеночки, альфа чувствует, как омега сокращает мышцы, зажимая его язык в своеобразные тиски, который, в свою очередь, оказался невольным пленником. Зажатым так, что каждая попытка шевельнуть им отзывалась резкой вспышкой боли. Слюна собралась вокруг рта, будто само тело пыталось смягчить удушающий захват, но это лишь подчёркивало невозможность сопротивления. Альфе вновь пришлось выпустить некоторую часть феромонов, которые нависли над Тэхёном, проникли внутрь, расслабляя в теле каждую мышцу — омега с жадностью проглатывал феромон, оседающий в лёгких тонкой пленкой. Ладони альфы успокаивающе блуждали по нежным бёдрам, утешали. Выбравшийся язык из прочных пут продолжил с осторожностью ласкать нутро, толкаясь в дырочку с особой жадностью. Грудь Тэхёна вздымалась, пытаясь справиться с захлёстывающими волнами наслаждения. Он издавал приглушённые, низкие стоны, больше похожие на протяжное мычание, вибрация которого отражалась в каждой клетке утончённого тела. Руки омеги цеплялись за плечи старшего брата в попытках прекратить мучительное забвение. Тело пульсировало в унисон с ритмом страсти. Наконец прекратив сладкую пытку, Чонгук тянется к младшему брату за очередным поцелуем — жадно впивается в губы, слегка прикусывая и оттягивая те, что напротив. Ладони оплетают талию, направляя так, чтобы головка члена упиралась в пульсирующий вход. — Позволишь? — Чонгук шепчет младшему на ухо, закусывая мочку губами. — Позволю, — слова вырываются стоном, ощущая, как головка входит внутрь узкой дырочки. Тэхёна подбрасывает на кровати — чувство заполненности оказывается слишком непривычным и немного болезненным, из-за чего ноготки впиваются в спину старшего брата, оставляя характерные следы. — Ещё немного, кокосик. Я здесь, — аккуратные поцелуи рассыпаются по всему лицу омеги, успокаивая. Член входит наполовину, давая младшему возможность привыкнуть к ощущению инородного тела внутри себя. — Я тебе верю. Продолжай, — вырывается из губ. — Не останавливайся, братик, — губы омеги смыкаются на губах брата, требовательно и настойчиво целуя. Возбуждённый орган проникает в нутро до упора, выбивая сладкие стоны и всхлипы младшего. Чонгук ласкает шею омеги, полизывает область у запаховой железы, желая впиться в ту зубами, пометить своё. Рано. Слишком рано. Движения вскоре начинают ускоряться, а внизу живота омеги завязывается тугой узел от звука бьющихся налитых спермой яиц брата с его промежностью. Слишком сладко, чтобы быть правдой. Тэхён царапает чужую спину, оставляя за собой исполосованные следы, которые останутся как напоминание о сегодняшнем вечере. Покажут, что все было правдой, а не его призрачными грёзами. Альфа ускоряет движения с каждым рьяным толчком, наслаждаясь агонией, в которой пребывал младший брат, издавая низкие, вибрирующие стоны, которые эхом отзывались в помещении. Стоны проникали глубоко под кожу, пробирались в душу сквозь разум, оставляя след из мурашек. Чонгук был удовлетворён — это была настоящая музыка. Их музыка. Живая, страстная, чувственная. — Ты даже не представляешь, как сладко звучишь, — прошептал Чонгук, наклоняясь к Тэхёну, снова обхватывая омежий член. Он даст младшему требуемую разрядку. Омега чувствовал, как внутри него разливается тепло, сжигая каждую крупицу самообладания. Ноги инстинктивно разводятся шире, давая альфе больше пространства, себе же — свободы. Прикосновения Чонгука обжигали, дарили чувство подступающей эйфории. Всё померкло перед глазами, когда тонкая струйка спермы обожгла его собственный живот и совсем немного грудь — Тэхён кончил всего за пару четких движений чужой руки на собственном члене. Альфа же продолжал вбиваться в податливое тело, ощущая, как стеночки облепляют собой горячую плоть, сжимают и замедляют движения, отчего младшего вновь одаряют звонким шлепком по ноге. Несколько контрольных движений, и Чонгук со стоном кончает внутрь Тэхёна — какой же он беспечный. Изливается внутрь до конца, вгрызаясь зубами в тонкую кожу на шее, пока ладони отыскивают чужие. Пальцы переплетаются, сцепляясь в крепкий замок. Мягкий свет луны едва касался разнеженных тел, лениво проскальзывая сквозь приоткрытые занавески. Комната всё ещё была наполнена их тяжёлым, сбитым дыханием от недавнего накала. Тэхён прижимался к боку брата, почти отчаянно, однако между ними ощущалась странная пустота, будто всё то, что копилось между ними, вырвалось в страсть и бесследно пропало. — Нам не стоило, — твёрдо произносит Чонгук, голос был подобен стали, разрезающей горло. Тэхён резко поднимает голову, а взгляд устремляется на брата. Он ищет в чужих глазах хоть малейшую искру надежды, однако находит в них лишь разочарование. — Почему ты так говоришь? — голос омеги дрожит, срываясь на панику. — Это было правильно! Я знаю, что правильно! Чонгук прикрывает глаза, пытаясь скрыться от сокрушительной правды, обрушившейся на него неподъемным камнем. Пальцы скользнули к локону Тэхёна, который он поспешил заправить омеге за ухо, вскоре отпрянув, словно прикоснувшись к чему-то запретному. — Это никогда не будет правильным, кокосик, — слова были тяжёлыми, как груз, давящий на них обоих. — То, что мы сделали... никогда не станет правильным. Глаза Тэхёна наполнились слезами, однако он ловким движением их смахнул. — Если ты считаешь это ошибкой, тогда скажи мне, что ты не чувствуешь того же, что чувствую я. Скажи мне, что для тебя это ничего не значит, — произносит решительно, твёрдо. — Не могу, — Чонгук переходит на шёпот, который ранит сильнее, нежели произнесённые им слова. — Не могу сказать, что это ничего не значит. — Тогда почему? — вопрошает омега, прикусывая нижнюю губу. — Любовь не всегда делает нас сильнее. Иногда она уничтожает, — альфа скользит большим пальцем по лицу младшего брата, утирая хрустальные, горячие слёзы. Тишина становилась чересчур оглушительной, однако Чонгук всё же притянул омегу к себе, крепко обнимая. Убаюкивал, решая приспать Тэхёна — рассвет всё равно принесёт больше вопросов, чем ответов.

***

Праздничная коробка с хрупкими ёлочными игрушками, словно дремавшая долгие годы, была осторожно извлечена из пыльного шкафа, скрипнувшего в знак давности. Самое время вдохнуть в дом дух грядущего торжества, украшая ёлку к празднику. — Как думаешь, много шариков уцелело? — Тэхён оборачивается, с трудом удерживая в руках увесистую коробку. Чонгук мгновенно перехватывает её, освобождая омегу от неподъёмной ноши. Негоже тяжести таскать. — Сейчас проверим, — альфа уверенно придерживает пыльный короб одной рукой, а другой, обхватив Тэхёна за талию, с особой бережностью помогает ему спуститься по лестнице. — Осторожнее, Тэхён, — предостерегает он, заметив, как тот едва не оступается. Чонгук тотчас усиливает хватку, не позволяя коварным ступенькам воплотить план в жизнь и сбить неряшливого омегу с ног. Камин щедро делится своим теплом, наполняя просторный зал уютом, а пушистая ёлка, предвкушая праздничное преображение, игриво покачивает колючими веточками, словно напоминая о себе. Рождественские носки, битком набитые мелкими безделушками, гордо украшают полку камина, мерцающего огоньками, точно живое существо. — Этим игрушкам больше лет, чем мне, — посмеивается омега, с трудом опускаясь на колени. Его пальцы трепетно касаются крышки пыльной коробки, которую он раскрывает с детским восторгом и предвкушением, аккуратно отгибая уголки в стороны. Тэхён успевает чихнуть от поднявшейся пыли, прежде чем взгляд цепляется за уцелевшие шарики. Но радость мгновенно сменяется отчаянием: половина цветных украшений превратилась в осколки. — Чем же мы теперь украсим ёлку, Чонгук? — в голосе дрожит нотка подкатывающей истерики, а глаза почти наполняются слезами. — Что нам делать, Чонгук? — Всё хорошо, кокосик, иди сюда, — Чонгук опускается рядом, заключая омегу в бережные объятия. Ладонь старшего плавно скользит по спине брата, стараясь успокоить. — Это всего лишь игрушки, не стоит так переживать. Лучше подумай о нашем подарке, — голос звучит мягко и уверенно, рассеивая тревогу. На лице Тэхёна постепенно появляется робкая улыбка, точно луч света, который пробивается сквозь облака. Слёзы исчезают под осторожными пальцами альфы, а тишину и редкие всхлипы нарушает радостный смех и звук хлопающих ладошек. — Не грустим, думаем о подарке! — бодро заявляет Тэхён, с энтузиазмом перебирая содержимое коробки. Утончённые руки старательно извлекают уцелевшие шарики из короба, которые омега аккуратно откладывает в сторону. К счастью, среди старинного хрупкого наследия оказалось больше целых игрушек, нежели разбитых или изношенных временем. — Думаю, если поставить ёлку в угол гостиной и украсить лишь внешнюю сторону, получится вполне достойно. Никто и не заметит, что вторая сторона пустует, — размышляет и заключает Чонгук, пристально следя за Тэхёном, который будто живёт на волнах эмоций. Настроение омеги меняется со скоростью звука, как игра света и тени, и каждый раз, когда младший брат сияет улыбкой, а не гаснет под тяжестью слёз, для альфы становится настоящей победой. — Так и сделаем! — Тэхён изо всех сил старается подняться с колен, однако каждая из попыток оказывается тщетной. Вес мешает ему встать на ноги без посторонней помощи, и, как обычно, на выручку приходит Чонгук. Чон старший передвигает ёлку в дальний угол зала, практически к камину, предоставляя внешнее пространство ёлки в грамотное использование и богатую фантазию младшего — Тэхён кропотливо курирует работу над ней. С недовольством фыркает лишь тогда, когда Чонгук вешает серебристый шарик рядом с таким же серебристым, ведь «там должен висеть красный!». Истинный перфекционист. — Красиво, — заключает омега, когда последняя ёлочная игрушка мягко оседает на колючую ветку, крепко удерживаемая тонкой ниточкой. Гирлянда плавно обвивает ель, добавляя ей сказочного сияния. — Не хватает звезды, — Тэхён с лёгким раздражением прикусывает нижнюю губу, указывая пальцем на пустую верхушку ёлки. — Две звезды у нас уже есть, но едва ли я готов повесить вас на верхушку ели, — с улыбкой произносит Чонгук, наблюдая за Тэхёном. Его слова, словно искра, зажигают в другом пламя возмущения: лицо младшего брата моментально заливает румянец. Он поднимает бровь и с нарочитой серьёзностью отвечает: — Ну конечно, ведь настоящим звёздам полагается место на красной дорожке, а не на какой-то там ёлке. Чонгук усмехается, наклоняясь ближе. — Ого, какая самооценка, — протягивает он с видимым удовольствием, смакуя чужую реакцию. — Надо будет и мне, как-нибудь, занять это место на красной дорожке. Рядом с тобой. Так, чтобы никто не спутал, кто из нас сияет ярче. Хотя, быть может, верхушка всё-таки для нас троих? Чонгук наконец находит звезду, зарытую на самом дне старой коробки. Аккуратно разгребая осколки разбитых ёлочных игрушек, он искусно избегает острых краёв — ни единой царапины. Звёздочка, немного потускневшая от времени, всё равно кажется идеальной, чтобы венчать вершину их праздничного творения. — Повесишь? — Чон старший протягивает звезду младшему брату, а его улыбка трепещет — он уже предвкушает момент. Омега принимает украшение обеими руками, осторожно обхватывая звёздочку, будто это не игрушка, а настоящее сокровище. Он поднимает её вверх, едва вытягиваясь на цыпочках, но замедляется. В его движениях сквозит лёгкая усталость, которую он старается скрыть за уверенным выражением лица. Ещё одна попытка — и младший твёрдо выдыхает, бросая короткий взгляд на Чонгука, полный упрямой решимости. — Повешу, — произносит Тэхён с вызовом, прежде чем сделать паузу и добавить уже мягче: — Но если хочешь, чтобы вышло идеально, подстрахуй меня. — Моим звёздочкам всё же необходима небольшая помощь, — с лёгкой усмешкой подмечает Чонгук, прежде чем уверенно скользнуть ладонью под поясницу Тэхёна, а второй поддержать под коленями. Едва ощутив привычную тяжесть в руках, он с лёгкостью поднимает младшего брата в позу, которая напоминает свадебную сцену, добавляя в момент каплю забавной торжественности. Тэхён лишь коротко выдыхает, стараясь сохранить невозмутимость, но в его взгляде все же мелькает тень смущения. — Вот же артист, — шутливо фыркает он, намекая на поведение альфы, параллельно поправляя звезду в руках, будто это в данный момент важнее всего. — Ага, артист, который явно стал больше весить, — с искренней улыбкой парирует Чонгук, чуть крепче прижимая брата к себе. Однако в его голосе нет ни упрёка, ни насмешки, только теплая забота, которая легко считывается между строк. Тэхён успешно водружает звезду на верхушку ёлки, после чего обвивает шею старшего руками и, чуть прижавшись, любуется их общим творением. Картина, предстающая перед глазами, определённо радует его — каждая деталь, каждая веточка словно дышат теплом их совместных стараний. — Ну всё, капитан «сильные руки», на землю нас давай, пока не уронил и мы не разбились, как те бедные шарики, — Тэхён смеётся, но, указывая пальцем вниз, звучит вполне по-командирски. Чонгук без лишних споров опускает упрямого омегу на пол, но не спешит отпускать — обеими руками прижимает его ближе. Торс альфы плотно касается спины младшего, а одна из ладоней мягко ложится на округлившийся живот. Чонгук замирает, ощутив лёгкий толчок изнутри — словно крошечное напоминание о чуде, которое они делят на двоих. — Толкнулся. Больно? — альфа всегда тревожится, когда маленький бьёт его омегу ножками и ручками внутри. Видимо, пузожитель бунтует, желая воочию увидеть всё то, что видят родители, как и их самих. — Совсем нет. Малыш хвалит нас за красиво украшенную ёлочку, — Тэхён оборачивается, широко улыбаясь. К губам чонгуковым тянется, ласково целует их, пока подушечки пальцев задерживаются на чужих, ненароком касаясь прохладной гладкости кольца на безымянном. Золотой ободок, идентичный тому, что украшает его собственный палец, пульсирует теплом — тихий, но осязаемый символ их общей истории. Чонгук бережно усаживает младшего брата на диван у камина, заботливо передавая ему термос с горячим мятным чаем. Горячий напиток обещает утешение, и его тепло перекликается с атмосферой уютного вечера. Молчание затягивается, взгляды рассеиваются, но в этой тишине чувствуется не пустота, а покой. Каждый погружён в свои мысли, пока Тэхён, наконец, не нарушает тишину первым. — Как думаешь, наши родители смогли бы простить нас за то, что происходит между нами? — омега с горечью проглатывает тяжесть вины. Та не только морально, но и физически сдавливает его грудь. — Твои, Тэхён. Только твои родители, — после продолжительного молчания Чонгук всё же решается заговорить. Его голос звучит тихо. Это шёпот, утяжелённый размышлениями. — Мы уже давно должны были понять, что никогда не были кровными родственниками, — от этих слов сердце альфы сжимается, а взгляд отводится в сторону, прячась от невыносимой истины. — Но родители не знали. Даже не догадывались, как и мы, — голос чуть дрогнул, выдавая горечь. — Думаю... нет, я уверен, они бы нас простили. Они любят нас слишком сильно, чтобы не понять. — Чонгук нежно сжимает омежью ладонь, пальцы встречаются и переплетаются с такими любимыми и родными. Старший наклоняется ближе, чтобы удержать взгляд Тэхёна, будто желая увидеть в его глазах отражение своих мыслей. — Мы заслужили быть счастливыми, Тэхён, — шепчет он, опуская и не отрывая взгляда от округлого животика омеги. — Мы имеем право на наше счастье, потому что кровь тут ничего не значит. Ни капли. — Разве другим это докажешь? — Тэхён в ответ сжимает пальцы альфы, смотря на собственный живот, а к сердцу подкатывает невыносимая волна сомнений. — Может, нам не стоило? — голос дрожит, отражая ту бурю, что разрывает его изнутри. Нахлынувшие эмоции болезненно хлестают омегу плетью. Гормоны всю беременность шалят, не давая омеге и минуты на передышку — лишь заставляют и дальше тонуть в этой мучительной неуверенности. — Разве тебя должно волновать чужое мнение, Тэхён? — Чонгук буравит младшего взглядом, стараясь проникнуть в самую глубину его терзаемой души. В их семье такие мысли пресекаются сразу же. — Это наша семья, наш ребёнок. Пусть для остальных мы остаёмся братьями, но для нас с тобой всё иначе. Мы — супруги. Возлюбленные. Единое целое, — альфа аккуратно опускается на колени перед своей омегой, подчёркивая свою готовность разделить любую боль. Грубые руки бережно приподнимают край красного свитера с наивным принтом оленей, обнажая округлившийся животик. Чонгук склоняется к нему с трепетом, боясь спугнуть такой момент, и осыпает мягкими поцелуями весь живот. Каждый поцелуй это клятва — от тёмной полоски до самого лобка, по часовой стрелке вокруг пупка и обратно. Старший брат пытается зашить все страхи, боль и сомнения возлюбленного. — Мои звёздочки, — шепчет альфа, и голос его звучит как обещание: любить, защищать и быть рядом несмотря ни на что. — Прекрати, Чонгук. Когда ты так говоришь, малыш начинает толкаться ещё сильнее, — голос Тэхёна снова дрожит, а пальцы машинально следуют за невидимыми вибрациями внутри живота, мягко касаясь тех мест, где крохотные ножки и ручки дают о себе знать. Это прикосновение — единственная нить, удерживающая его от того, чтобы окончательно не сломаться. — Я скучаю по нашим родителям. Именно нашим, Чонгук, — он вскидывает бровь, поднимая на альфу взгляд, полный боли и невыносимой тоски. — Они растили нас вместе, словно мы были одним целым. Вкладывали в нас поровну, любили одинаково, — голос омеги срывается, и слёзы, которые он так старался сдерживать, наконец, блестят в уголках глаз, угрожая сорваться. — И я скучаю, кокосик, — старший утирает омежьи слёзы, продолжая неспешно поглаживать живот. — Мне кажется, они уже здесь, — добавляет Чонгук, слегка улыбнувшись, и кивает в сторону окна. Слепящий свет фар внезапно озаряет стеклянные панели загородного дома, обрисовывая уютный зал, где они так часто собирались в Рождество всей семьёй. Свет кажется ярким, почти праздничным, и на мгновение наполняет комнату ожиданием чего-то большего, чем просто шумное семейное собрание. Названные братьями не виделись с родителями и родственниками уже слишком давно. Расстояние стало преградой не только в километрах, но и в сердцах, которые из-за страха и стыда отдалились друг от друга. Теперь же, после длительного молчания, наступил момент собраться всем вместе под одной крышей. Тэхён даже не помнил, когда в последний раз обнимал папу или ловил на себе строгий, но тёплый взгляд отца. Кажется, с тех пор, как под его сердцем появилось новое, крохотное, хрупкое — детское. Как только эта новость перевернула их жизнь, они оба отгородились от всего мира. Страх осуждения стал цепью, которой они добровольно себя приковали. А затем правда вышла наружу. Ударом грома стало известие: они вовсе не братья. Не родные, не двоюродные, даже не троюродные. Никакие. Ошибка врача или шутка судьбы? Неважно. Важно было лишь то, что теперь перед ними стояла ещё более тяжёлая задача: объяснить всё родителям. Сказать правду и признаться, что мир, который они так трепетно оберегали, всё-таки треснул. Но, может быть, эту трещину сможет залатать то, ради чего всё это и происходило. Их подарок родителям. Внук.