Nosferatu

Парфюмер — Green Apelsin

      Он медленно опустился, прижал колени к груди и обхватил подрагивающими ладонями голову, сжавшись в уязвимый комок жалости и противоречий. Внутри существа Чонина шла ожесточенная финальная битва меж его душой и его разумом — последнее искушение жизнью, вызванное дребезжащим голосом совести перед скорбным, ужаснувшимся от его признания лицом Иона.       Юноша на мгновение представил эмоцию дяди в тот миг, когда он вернется из столицы и обнаружит, что его племянник сбежал, а слухи наверняка донесут ему, что этот побег совершен ни с кем иным как с «лордом из Северного поместья». Каковы будут его мысли? Отправит ли старший Ян погоню вслед за двумя сбежавшими тварями или впадет в бесконечное уныние от такой утраты?       В то же время Чонин поймал себя на мысли, что его появление в жизни дяди принесло тому только больше хлопот, чем радостей. Отчего же тогда Иону скорбеть по покинувшему его непутевому племяннику? Этот побег вернет жизнь старшего Яна в привычное русло и избавит его от лишней головной боли, а горожане со временем про все забудут. Чонин по-прежнему сидел на полу подле стены, обхватив руками тонкие плечи, и отчаянно убеждал себя, что он всего лишь проявляет заботу о дяде, а не пытается таким способом найти оправдание своему желанию окончательно отречься от всего святого и даже живого…       Наконец Ян медленно поднялся на ноги, отодвинулся от окна, и его отражение в темнеющем стекле — бледное лицо с темными узкими прорезями глаз — взглянуло на своего хозяина с пустым выражением, словно в нем уже заведомо не было ни одной человеческой эмоции. Он вновь поднялся в свою мастерскую, практически не видя и не разбирая дороги перед собой, споткнувшись пару раз о ступени некогда привычной ему винтовой лестницы, и снова уставился на стоящий посреди комнаты бюст.       Будь у Чонина больше времени, он бы, несомненно, ударился в проработку локонов на висках, складок воротника под подбородком и еще уймы подобных мелочей, чтобы довести работу до совершенства (Кристофер бы это наверняка оценил), но времени уже не было.       Ион сказал, что его поездка займет неделю, но что, если он вернется раньше? Что, если по дороге в Бухарест с его повозкой что-нибудь случится и ему придется вернуться до назначенного срока, или он завершит все свои дела в столице слишком быстро?       Чонин беспокойно заметался по чердаку, словно раненое животное, не зная, за что ухватиться в первую очередь, и в конечном итоге принял обреченное и очевидное решение вновь идти к Кристоферу — возможно, пока еще не просить об обращении в очередной раз, но по крайней мере сообщить ему об открывшейся для них возможности. Ян, к тому же, еще не знал об окончательном решении вампира касательно своей просьбы, и идти к нему с ней снова было несколько боязно. Чонин, однако, отбросил назад волосы со взмокшего лба вместе с последними сомнениями и с лицом, исполненным холодной решимости, снова бросился вниз на первый этаж, попутно накидывая потрепанный плащ на плечи.       Он торопливо бежал по узким улочкам, слегка задыхаясь и стараясь избегать крупных скоплений людей, — какой-то потусторонний внутренний голос направлял его, подсказывая лишний раз не попадаться на глаза горожанам.       Был уже тот вечерний час, когда обычно все ставни в городе наглухо запирались, но Чонин мельком успел заметить, что людей на улице в это время было ощутимо больше, к тому же, все они оказывались преимущественно мужчинами. Казалось, что в особо узких переулках его кто-то окликал, но Ян ничего не слышал и бежал в сторону Северного поместья, не оглядываясь, боясь запнуться и попасть под подошвы каких-нибудь пьяных зевак.       Наконец, запыхавшись, он остановился перед резной высокой оградой, чтобы перевести дух, и проскользнул в обманчиво гостеприимно приоткрытые ворота, ведущие к крыльцу особняка. Из сумрака сада выглянула всклокоченная фигура Мирчи, от чего Чонин невольно вздрогнул, неуверенно кивнув ему и тяжело сглотнув.       Цыган же при виде молодого господина не поклонился, как во все предыдущие разы до этого. Он замер в сизой дымке сумерек, стоя подле гостевой тропы, растерянно выронив из рук какой-то рабочий инструмент для ухода за садом, и его смуглое лицо показалось в этот миг серым и перекошенным от отразившихся на нем эмоций, словно он тоже знал, для чего в очередной раз этот юноша явился к его господину. Уже привычным жестом Мирча извлек из складок своих одежд серебряное распятие, некогда принадлежавшее Чонину, и сделал несколько коротких шагов в его сторону, протягивая крест ему обратно дрожащей рукой.       — М… М-м… — цыган отчаянно пытался извлечь из своего немого рта хоть какое-нибудь слово, продолжая протягивать юноше его же распятие. Губы его, как и руки, безудержно дрожали.       Ян смотрел на него округлившимися глазами, не двигаясь и ужасно чувствуя, как в груди у него что-то сжимается и надрывается от лицезрения того, как искренне этот стоящий перед ним и совершенно чужой ему человек желает отдать обезумевшему молодому господину символ своей веры и защиты, от которых Чонин отныне отрекся сам — всей своей душой и телом одновременно.       Юноша слабо покачал головой, делая шаг назад, чтобы обойти Мирчу и наконец пройти на сырое крыльцо. Когда цыган обреченно опустил руку с протянутым распятием, Ян обернулся через плечо, уже стоя одной ногой на узких ступенях, и тихо повторил собственную сказанную ранее фразу:       — Тебе защита Господа куда нужнее…       Как только дверь за его спиной захлопнулась, цыган рухнул на колени, глядя на темный массивный силуэт особняка, мрачно нависающий над его долговязой фигурой, и лишь покрепче сжал серебряный крест в грязной ладони, глухо бормоча себе под нос молитвы о защите.       Внутри поместья, казалось, было еще более холодно и жутко, чем в самые пугающие вечера, проведенные здесь. Чонин замер посреди просторной гостиной, в которой неизменно стояли фортепиано и его привычное кресло, только камин нынче не горел, а выделялся на фоне светлых стен темным голодным пятном.       Ян коротко прислушался и позвал Кристофера тихо, не сомневаясь в том, что тот услышит, дабы не нарушать странно священную тишину, которая царила в эти мгновения на территории особняка, будто заведомо что-то предчувствуя.       Сначала ответа не последовало. Чонин судорожно вздохнул и наконец решил оглядеться, переводя взгляд на винтовую лестницу, и тут же крупно вздрогнул всем телом, потому как на том месте, где ранее висел потрет, недвижимо и бесшумно стояла темная фигура Бана с пустым выражением лица, пугающе белым в общем сумраке поместья. Вампир смотрел на него сверху вниз, положив такую же белую ладонь на перила, и в этот миг он идеально походил на мраморное изваяние, поспешно оставленное Яном в мастерской.       — Я закончил, — по-прежнему тихо произнёс Чонин, не двигаясь с места, не произнося никому более не нужных приветствий и не отводя от вампира глаз. Голос его отныне звучал ровно, без тени прежней робости. — Твой бюст. Он готов.       Кристофер медленно, с той неестественной плавностью, что всегда заставляла сжиматься что-то внутри, наклонил голову, казалось, чуть ниже к плечу, чем это было возможно. Его разноцветные глаза скользнули по бледному лицу Чонина, изучая, словно выискивая что-то, и наконец, не найдя ни крупицы страха или сомнений, Бан лишь слегка приподнял бровь.       — Поздравляю, — его голос был сухим, без каких-либо эмоций. — Наверняка, он очень тяжелый, раз не смог принести его сюда, а жаль. Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что…       — Дядя временно покинул Брашов, — ответил Чонин, делая шаг вперёд к лестнице, упрямо удерживая черно-белый взгляд вампира, демонстрируя ему свою решимость и свое добровольное безумие. — Он уехал в Бухарест. Предполагаю, что на неделю…       Тишина, последовавшая за этими словами, была красноречивее любых уверений. Чонин не просил и не умолял снова, он поступил куда более разумно, просто, как ни в чем не бывало, констатируя очевидный бытовой факт, который был одновременно и возможностью, и намёком, и вызовом. Костяные пальцы Кристофера до скрипа сжали деревянные перила, и он глубоко вдохнул, задержав мерзлое дыхание в стылой грудной клетке. В опустевшем доме не будет свидетелей, не будет помех, не будет старого учёного, чей трезвый ум и подозрительность могли бы в последний момент всё разрушить…       Бан шумно выдохнул и практически неслышно спустился с лестницы, не глядя на юношу, который, наоборот, изо всех сил пытался снова поймать его взгляд и увидеть в этих демонических глазах окончательный ответ. Это был идеальный шанс, идеальное время… Тишина в городе, пропитанная пугающими, имевшими основание слухами, уже была зыбкой и ненадёжной.       Медлить было нельзя. Город, этот спящий мстительный зверь, уже начал ворочаться во сне, почуяв опасность, и совсем скоро он проснётся, если не задавить его вовремя.       — Ты всё ещё хочешь этого? — наконец произнёс вампир, и в его голосе впервые зазвучала не холодная стальная твёрдость, а нечто иное — усталость, может быть, или последняя попытка оттянуть неизбежное.       — Я бы не пришел к тебе, будь все иначе, Крис…       Мягкое обращение заставило вампира дернуться, как от пощечины, но он остался невозмутим и даже не взглянул на Яна. Чонин медленно, судорожно выдохнув облако пара, протянул ему правую руку гладкой ладонью вверх и посмотрел на единственно верного вершителя своей судьбы с кроткой улыбкой, ожидая от него окончательного принятия решения.       Кристофер постоял еще немного молча, глядя в сторону окон широко раскрытыми, но пустыми глазами, и наконец, не моргая, повернул лицо к юноше. Он резко схватил его ладонь и сжал в крепком ледяном рукопожатии, отчего Чонин вздрогнул, но лишь сильнее стиснул чужую руку в ответ, игнорируя холод и скрепляя их дьявольскую сделку невидимой печатью.       Никаких особых приготовлений не требовалось. Бан лишь плотно задернул все шторы во всех залах на первом этаже особняка и наконец со странно мрачным видом посмотрел на сосредоточенно хмурящегося Чонина, который стоял столбом на прежнем месте и не знал, куда деть собственные руки.       Вампир подошел к нему и медленным торжественным жестом обвел рукой пространство вокруг них.       — От тебя ничего более не требуется, Йохан, — голос его впервые за долгое время звучал тихо и спокойно. — Но ты можешь выбрать комнату, в которой это свершится. Я дарю тебе это право выбора…       Чонин молча кивнул, стараясь не думать слишком много о том, что под «этим» Кристофер подразумевал акт убийства и вечного проклятия и что он действительно позволял Яну выбирать самостоятельно, — у самого Бана в прошлом этого права не было. Юноша, размышляя не долго, развернулся и прошел в ту залу, в которой однажды лежал Кристофер, обожженный рассветным солнцем после той самой роковой ночи в лесу. Чонин мягко опустился на уже знакомую софу и медленно лег, немного скованно устроившись на подушках под пристальным взором вампира, покорно опустившегося рядом с ним на колени.       — Кристофер, как это было? Когда ты…       — Ты решил спросить об этом только сейчас, когда всё уже решено, мой дорогой Йохан? — рот Бана изогнулся в кривом горьком оскале, обнажив клыки, и он снисходительно покачал головой с коротким смешком. — Не спрашивай меня более ни о чем, если не хочешь передумать…       Чонин попытался улыбнуться в ответ, но это вышло слабо и неубедительно, поэтому он просто тихо вздохнул и опустил ресницы. По просьбе Кристофера он развязал ворот своей рубахи дрожащими пальцами, оттянул ткань вниз, чтобы открыть голую кожу шеи и ключиц, и испуганно вздрогнул, когда лицо вампира в следующее же мгновение молниеносно уткнулось в изгиб его плеча, жадно вдыхая запах человеческой жизни. Рот Бана мгновенно наполнился густой слюной, и он с трудом сглотнул алчный ком, вставший ему поперек горла, на мгновение пытаясь представить, что он так несдержан от давно забытого чувства вожделения, а не от мерзкого животного голода, выворачивающего всё его существо наизнанку от близости желанной жертвы.       — Йохан, я буду пить много и долго, потому что необходимо довести тебя до грани смерти и жизни, — Бан прохрипел эти слова с трудом, подрагивая всем телом от усилий сдержаться и не вонзить клыки в мягкую плоть прямо сейчас. — Ты должен будешь терпеть, а я не буду останавливаться, иначе нельзя, иначе…       Он не договорил, издав сиплый вздох, но Чонин понимающе кивнул и медленно положил ладони на чужие жесткие плечи в обнадеживающем жесте усмирения. Ян не смог ничего толком сказать в ответ, поэтому он лишь сильнее вытянул шею, гостеприимно подставляя ее Кристоферу, и одними губами прошептал: «Делай, что нужно…».       Вампиру не нужно было повторять дважды — его алая пасть тут же раскрылась клыками наружу и обрушилась на горло юноши со всей несдерживаемой звериной жадностью.       Чонин издал отчаянный вопль от боли, до белых пальцев вцепившись в каменные плечи Бана и воззрившись на высокий потолок широко распахнутыми глазами, глотая ускользающий воздух ртом. Вампир грыз и терзал его шею, вытягивая из сочной артерии саму жизнь и издавая при этом хриплые, булькающие звуки, однако это даже близко не было похоже на то, как он когда-то пил кровь из ладони, — теперь носферату питался в полной мере, насыщаясь чужой жизнью, чужой болью и любовью.       Яна трясло, его тошнило и ему было адски холодно не только от тела Бана, но и от того, что жизнь покидала его с каждой минутой все стремительнее. Он всё цеплялся за плечи и твердую шею Кристофера ослабевающими пальцами, шумно дыша через рот и закатывая глаза, пытаясь пробудить в своем теле хотя бы каплю того влечения, что он когда-то испытывал к загадочному господину из Северного поместья, но его сознание отказывалось принимать эту иллюзию, и Чонину приходилось мириться с тем, что мурашки, неустанно бегущие по его телу ледяной волной, это порождение не страсти и наслаждения, а страха и холода. Фальшивый стон, нарочито сорвавшийся с бледных губ, обратился в тихое, жалостливое рыдание от бессилия.       Силы покидали молодое тело с каждой секундой, унося с собой тепло, физические ощущения и саму способность мыслить, а Кристофер до сих пор пил. Его движения были размеренными, почти ритуальными, но Чонин чувствовал сквозь нарастающую пелену слабости и боли, какое нечеловеческое напряжение вибрировало в каждом мускуле вампира. Он чувствовал, как холодные пальцы, держащие его, то сжимаются грубо и судорожно, то расслабляются с усилием. Кристофер боролся. Он сдерживал свою уродливую демоническую сущность, вытягивая чужую жизнь порционно, стараясь не сломать хрупкий сосуд, который добровольно отдавал ему своё содержимое.       Время потеряло смысл, превратилось в бесконечную череду ударов сердца — всё более слабых и более отдалённых. Перед глазами Чонина поплыли тёмные круги, звуки вокруг стали приглушёнными, будто доносящимися из-под толщи воды, и он начал проваливаться в тёплый, мягкий мрак, обещающий покой и отсутствие боли, но в это мгновение его тело насильно и грубо дернули.       — Нет! — напряженный голос Кристофера раздался прямо возле уха, и холодная когтистая ладонь вцепилась в мягкий затылок и встряхнула — не сильно, но достаточно резко, чтобы вернуть человека к реальности. — Не спать, Йохан. Оставайся со мной, соберись! Считай воображаемых овец, делай что угодно, но не теряй связи с сознанием.       Боль от укуса вспыхнула с новой силой, на этот раз с другой стороны шеи, на некоторое время отрезвив Чонина и заставив его издать вымученный стон. Кристофер продолжил пить, и теперь в его движениях чувствовалась отчаянная, почти паническая необходимость контролировать процесс. Он то пил, то останавливался, прислушиваясь к едва уловимому биению сердца под своими губами, то снова встряхивал Чонина, бормоча что-то невнятное и яростное — проклятия, угрозы, просьбы, обращённые не то к юноше, не то к самому себе.       — Хватит… Останови… Не могу… Не хочу…       Казалось, это длилось целую вечность. Чонин уже почти ничего не чувствовал, кроме всепоглощающего холода, обволакивающего его изнутри. Он был пустой, лёгкой оболочкой, парящей где-то под потолком и наблюдающей со стороны, как тёмная фигура вновь и вновь склоняется над его бледным, почти безжизненным телом. Воображаемые ягнята в его угасающем сознании начали спотыкаться о такую же воображаемую преграду и принялись падать, отчаянно блеять и ломать ноги, наступая друг на друга и умирая. Чонину тоже казалось, что он умирает прямо в эту самую секунду вместе с несуществующими, ни в чем не повинными ягнятами, однако, когда последние искры его сознания уже готовы были угаснуть, он почувствовал, как инфернальные губы наконец оторвались от его безобразно истерзанной шеи. Холодные жесткие пальцы Кристофера внезапно сжали безвольную, затёкшую челюсть Яна, заставив его приоткрыть рот.       — Пей.       Нечто склизкое, теплое и густое с невероятно неприятным, солёным и горьким вкусом начало стекать ему в рот, отчего Чонин поперхнулся, и его тело попыталось оттолкнуть эту мерзость от себя инстинктивным движением, но Бан не позволил ему этого сделать. Нижняя половина его лица была густо окровавлена, и глаза его были напряженно раскрыты, пока он намертво прижимал раненное собственными клыками запястье ко рту Яна, не давая ему выплюнуть одновременно целительную и губительную кровь носферату. Не имея больше никаких сил сопротивляться, юноша наконец сглотнул, и последним, что он увидел перед тем, как тьма наконец поглотила его целиком, было искаженное лицо Кристофера, склонившегося над ним. На этой восковой бездушной маске не было ни триумфа, ни жалости, было лишь предельное, опустошённое напряжение и что-то ещё — тень страха, такого же древнего и глубокого, как само его проклятие.       Как только Чонин уснул, Бан тяжело выдохнул и обреченно рухнул лбом на окровавленную софу рядом с безжизненным телом, закрыв глаза и содрогнувшись.

***

      Сознание вернулось к Чонину не внезапным прозрением, а медленным, мучительным всплытием из глубин чёрной, вязкой трясины небытия, — он не открыл глаза сразу, потому как чувствовал, что его веки, тяжёлые, будто отлитые из свинца, лежат на глазах неподъёмной ношей. Он снова чувствовал свое тело, но теперь оно было ему незнакомо и чуждо, каждый нерв в нём горел, но, казалось, не пульсировал.       «Наверное, это хорошо», — пронеслось в мыслях Чонина, и он с трудом сглотнул. Горло, казалось, было смазано изнутри какой-то масляной жидкостью, от которой теперь шел неприятный запах изо рта. Тело Яна охватывало тягучее ощущение, словно всё его существо пылало, но это был не огонь лихорадки, каким был охвачен Кристофер в 1725 году, а леденящий, изнутри разъедающий холод, словно в человеческие жилы вместо крови влили расплавленную сталь, которая теперь застывала, ломая и деформируя всё на своём пути внутри молодого тела.       Боль, к сожалению, никуда не делась, хоть и стала чуть тише, однако теперь она не имела конкретного источника — она была повсюду: в костях, которые словно ломались и срастались заново; в мышцах, которые сводило судорогой при малейшем движении; в коже, которая горела невыносимым зудом, будто под ней кишела целая колония ядовитых насекомых. Чонин попытался пошевелиться, и хриплый, беззвучный стон вырвался из его пересохшего рта. Движение вызвало новую волну мучений — рёбра сжались, позвоночник затрещал, и в ушах зазвенело от внутреннего давления.       — Не двигайся, — голос Кристофера внезапно прозвучал прямо над ним, ровный, но натянутый, как жесткая струна контрабаса. — Не пытайся встать и молчи. Твоё тело перестраивается, дай себе время на настоящее исцеление.       Первые два дня прошли в полузабытьи, прерываемом приступами рвущейся изнутри боли. Чонин то проваливался в темные пустоты сна, то приходил в себя от новых спазмов — от всё нового ощущения ломки где-то внутри. Кристофер не отходил далеко. Он сидел в кресле у стены, неподвижный, как и всегда, но его негласное и незримое присутствие служило для мучившегося Чонина единственной точкой опоры в этом хаосе органического распада.       Иногда вампир подходил, чтобы с силой, не допускающей сопротивления, влить ему в горло несколько глотков ледяной воды (Мирчу он уже не видел на территории поместья, поэтому ухаживал за юношей исключительно сам). Вода, коснувшись внутренностей, вызывала в хрупком теле новые судороги, словно всё существо Яна отвергало теперь и самую основу человеческого существования. Иногда Кристофер просто клал свою ледяную ладонь на его лоб, и на мгновение необъяснимый внутренний жар стихал, сменяясь пронизывающим до костей холодом, и Чонин уже не понимал, какое из этих ощущений правдиво.       На третьи сутки он впервые попытался подняться, ухватившись за спинку софы, но его мышцы дрожали от невыносимого напряжения, и с тихим стоном Чонин рухнул обратно, неловко ударившись головой о деревянный подлокотник. В ушах зазвенело. В следующий же миг чуткие холодные руки схватили его за плечи и снова уложили на подушки, непривычно бережно поправляя голову.       — Я же сказал — не двигаться!       Голос Кристофера звучал резко, в нём впервые зазвучали отголоски старого, пугающего гнева. Он медленно убрал ладони из-под чужого затылка и замер, уставившись на них с нечитаемым выражением лица, потому что кожа его в том месте, где она касалась шеи Чонина, была окрашена свежей кровью.       Вампир медленно, будто не веря самому себе, едва коснулся подбородка Яна, чтобы немного запрокинуть его голову и открыть вид на шею, и тогда Бан впервые испытал нечто, отдаленно напоминающее тревогу. Раны, оставленные им самим, не заживали на плоти Чонина, и кровь из них практически не сворачивалась. Четыре страшных, рваных отверстия от клыков на шее, которые должны были уже затянуться, покрываясь мраморной плёнкой новой, сверхъестественной плоти, оставались открытыми, сочащимися темной кровью.       Без единого слова Кристофер встал и отошёл к окну, спиной к Чонину. Его прямая негнущаяся спина была напряжена еще более неестественно, чем обычно. Он простоял так долго, глядя в серый день снаружи, а когда обернулся, его лицо было пустым, как восковая маска, но в белом глазу, отражавшем тусклый свет, что-то дрогнуло — быстрая, неуловимая вспышка паники.       Он умирает, но его тело борется, и он справится. Он умирает, но его тело борется. Он умирает, но его тело…       Четвертый день вновь принёс не облегчение, а новую, более изощрённую пытку. Внешние боли стали притупляться, уступая место внутреннему опустошению и томной слабости, которая казалась хуже любой боли. Чонин лежал, не в силах пошевелить даже пальцем, и чувствовал, как жизнь — не человеческая, не вампирская, а просто жизнь — медленно, неумолимо утекает из него, как вода из треснувшего кувшина. Он почти не реагировал на внешние раздражители. Голос Кристофера, время от времени произносивший его имя — то резко, то почти мягко, — доносился до него будто сквозь толстый слой ваты парализованного сознания. Единственное, что он чувствовал ясно, — это холод, исходящий от его собственного тела.       Вампир, даже молодой и в процессе превращения, должен был быть холодным, как мрамор, и в этом мистическом хладе должна была чувствоваться сила, потенциал, скрытая энергия вечной жизни. Холод Чонина же был другим — это было эхо угасания, последние попытки тела уцепиться за возможность жить.       Именно тогда Кристофер начал заметно нервничать. Его ледяное спокойствие дало трещину.       Он перестал сидеть в кресле, а начал бесшумно метаться по зале — от окна к лежащему Чонину, от Чонина к камину, от камина снова к окну. Его движения, всегда плавные и беззвучные, стали резкими, отрывистыми. Иногда он резко останавливался над Чонином, наклонялся, всматривался в его лицо, прислушивался к редкому, хриплому дыханию, а потом с отчаянной силой, граничащей с жестокостью, тряс его за плечи.       — Йохан! Слышишь меня? Дыши глубже!       Но Чонин не мог дышать глубже. Каждый вдох давался ему титаническим усилием, и в груди что-то хрипело и булькало, словно в лёгких скопилась вода. Цвет его кожи из болезненно-бледного стал землисто-серым, с синеватыми прожилками у висков и на веках. Его потухшие глаза, отражавшие усталость от борьбы за свою жизнь, заметно ввалились в череп, придавая лицу жуткое, скелетообразное выражение.       Вечером пятого дня Кристофер в последний раз попытался его напоить, но на этот раз не водой, а снова своей проклятой кровью. Он вновь прокусил собственное запястье клыками, и тёмная, почти чёрная жидкость гладко стекла в полуоткрытый, безвольный рот Чонина. Юноша сглотнул рефлекторно, и на мгновение по его телу пробежала новая судорога — последняя отчаянная попытка системы что-то усвоить, переработать, использовать во благо. Однако же ничего не произошло.       Кровь носферату не стала топливом для преображения — она была просто инородным телом, которое умирающее человеческое тело отвергло.       Он умирает, но его тело борется, и он справится. Он умирает, но его тело борется. Он умирает, но его тело…       …Он умирает.       Эта мысль пронзила сознание Кристофера острой отравленной и зажженной одновременно стрелой. Чонин умирает, и исправить это уже невозможно.       Бан отпрянул, глядя на эту картину, его собственное запястье уже затянулось, не оставив и следа от раны. Бессилие, смешанное с нарастающей, чёрной яростью, исказило его бледные черты, и именно тогда, в этот пятый вечер, вампир уловил посторонний звук вне особняка. Сначала далёкий, неясный, но постепенно нарастающий — это был глухой, ритмичный гул множества голосов, и в нём — отдельные, выкрикиваемые слова, долетавшие до чуткого слуха вампира сквозь стены поместья и расстояние: «…чудовище!», «…долой!», «…сжечь!», «…убийца!».       Город наконец сбросил с себя оковы страха, воспользовавшись тем, что вампир не показывался из своего логова уже практически неделю. Мстительный зверь проснулся и поднял голову, требуя возмездия и правосудия над злом.       Кристофер подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и посмотрел вниз, в сторону городских огней. На дороге, ведущей от центра Брашова к Северному поместью, было заметно несколько факелов — их было немного, всего около дюжины, но все они стремительно двигались в сторону поместья. Лицо вампира в отражении стекла стало абсолютно бесстрастным, но его глаза вспыхнули холодным, яростным пламенем понимания.       Время, которое они выигрывали, истекло. Более того — оно жестоко обратилось против них самих. С неба за окном начали падать крупные, рыхлые хлопья снега.       Чонин медленно повернул голову в сторону окон и тоже понял, даже не видя факелов и не слыша угроз. Он понял всё по одной только сгорбленной спине Кристофера, по особенной тишине, воцарившейся в зале, по тому, как сгустился и стал почти осязаем в воздухе страх — страх не за себя, а за него.       В этот момент, сквозь смутный туман агонии, к Яну вернулась разумная ясность сознания. Теперь он тоже понимал, что умирает, что его тело не просто не превращается — оно отказывается принимать проклятие. Трупный яд вампирской крови, вместо того чтобы перестроить его изначально искаженные кровяные клетки, отравил их, запустив изнутри процесс непрерывного распада, с которым не мог справиться уже ослабленный человеческий организм. Чонин понимал, что он не станет вампиром. Он станет всего лишь трупом — тем самым безымянным, омерзительным, стылым мясом, место которому отныне только в земле, и произойдет это уже довольно скоро…       К собственному удивлению Яна, в этот момент жуткого осознания в нем не было ни страха, ни паники, ни того леденящего ужаса, который он испытал у госпиталя. Внутри его остывающей и с каждым вздохом все более замирающей грудной клетки теперь тлела лишь глубокая, бездонная печаль.       Он снова с трудом пошевелил шеей — движение стоило ему невероятных усилий — и посмотрел на Кристофера, по-прежнему стоящего у окна и смотрящего прямо в лицо голодной, ожидающей кровавого жертвоприношения ночи.       — Крис…       Голос юноши был хриплым шёпотом, едва слышным даже в тишине зала, но Бан услышал, вздрогнул и резко обернулся. Он стремительно подошёл и опустился рядом с софой на колени, его лицо теперь было близко, и Чонин слабым, но жадным взглядом пробежался по его выразительным крупным чертам.       — Молчи, — озлобленно прошептал вампир, но в этом шёпоте, больше похожем на шипение, слышалась лишь отчаянная мольба, а не суровый приказ. — Храни свои силы. У нас еще есть время, и…       — Ничего не вышло… Правда? —Чонин перебил его, с трудом разлепляя пересохшие и посиневшие от холода губы. Каждое слово отдавалось в его замирающем сердце гулкими ударами, как будто кто-то осторожно, но целенаправленно стучал по уже треснувшему стеклу, ожидая, когда оно рассыпется окончательно.       Кристофер замер. Он смотрел на увядающую молодую жизнь перед собой, и в его мертвых глазах бушевала целая буря — отрицание, гнев, бессилие, однако он не стал лгать, не смог найти в себе сил на это перед такими темными, наивными, по-прежнему юными глазами, в которых тот самый свет, что он так хотел сохранить и заморозить, теперь медленно, но верно угасал.       Коротко, почти незаметно, Бан кивнул.       — Почему? — смиренно выдохнул Чонин. Он спрашивал это не с обидой, но с усталым любопытством, и Кристофер это слышал.       — Я не знаю, — голос вампира во время этого момента голой честности все-таки сорвался, стал глухим и надтреснутым. — Возможно, твоя кровь… не родившаяся в ней болезнь… Возможно, я сам сделал что-то не так. Возможно… — он замолчал, сжав кулаки так, что кожа на костяшках побелела еще сильнее. — Возможно, некоторые семена просто не предназначены для того, чтобы прорастать во тьме, Йохан.       Чонин медленно, очень медленно поднял к нему руку, она была холодной и влажной, почти невесомой, как опороченное губительными брызгами воды крыло бабочки. Юноша дотронулся до такой же холодной щеки Кристофера и слабо улыбнулся от того, что кожа вампира больше не казалась ему такой уж ледяной.       Бан вздрогнул, но не от прикосновения, а от долетевшего до его слуха нового взрыва возгласов на пути к поместью. Время утекало с беспощадной скоростью на дно жизни, подобно холодному песку в стеклянных песочных часах.       — Мне жаль… — прошептал Чонин, и в его глазах наконец выступили нескрываемые слёзы. — Я так хотел… однажды показать тебе… — его слабый голос звучал всё тише и тише, но Кристофер слышал и впитывал каждое уничтожающее ледяную корку на его сердце слово.       — Что ты хотел показать мне, мой дорогой Йохан?       Чонин судорожно сглотнул, выдохнув практически без пара, и с трудом растянул губы в дрожащей улыбке, не отводя взгляд от Бана, как будто он боялся, что если разорвет зрительный контакт, то его жизнь оборвется в тот же миг, не имея больше ничего, за что можно было бы удержаться.       — Вишни… Дома, в Хансоне, — Кристофер от его новых слов шумно втянул воздух и до хруста сжал челюсти, — когда они цветут, это очень… красиво. Такое большое розовое облако, застилающее собой всё небо… Я даже представлял тебя, облаченного в ханбок, — это даже забавно… Ты был бы не таким мрачным и увидел бы другой свет. Чистый, не такой, как здесь… А здесь, знаешь, холодно… И пахнет смертью…       Чонин умолк, задышав часто и сипло, но не сводя своих черных хрустальных глаз с окаменевшего вампира. Юноша тихо плакал, но не от страха перед смертью — его сердце сейчас болело от куда более глубокой раны чем те, что сейчас зияли на его шее. Он плакал о несбывшемся будущем, о путешествии, которое они никогда не совершат, о свете дня, который он больше не сможет увидеть, и о тепле родной страны, которую уже давно навсегда покинул. Он плакал о простой, невозможной красоте, которой так не хватало в этой вечной ночи, окружавшей Бана, — о жизни и о любви.       Кристофер схватил его руку, но замер, не зная, что с ней делать. Он мог бы злиться в это мгновение или рыдать вместе с ним от бесконечной жестокости и несправедливости их бытия, но вместо этого Бан чувствовал лишь горькую зависть к самой простой способности человека проливать слезы и облегчать тем самым свою боль. Вековая боль Кристофера не находила себе утешения уже семьдесят три года кряду.       Ян по-прежнему смотрел на него, но теперь глаза его были странно пустыми, отчего вампир инстинктивно выпустил когти и поцарапал нежную кожу под его пальцами.       — Чон-ин… — Бан окликнул его, впервые используя родное имя Яна. Незнакомые, чужеземные слоги прозвучали из-за плотно стиснутых зубов отрывисто, подобно выстрелу из револьвера, но вампир, закрыв на это глаза, повторил более отчетливо: — Чонин!       Чонин медленно моргнул, в его рассеянном взгляде снова блеснула искра узнавания, и он уставился на Кристофера растерянно и трепетно, едва заметным кивком головы указывая на его запястья под манжетами измятой рубахи.       — Может, все-таки получится? В последний раз…       Его слова прозвучали настолько наивно и разбито, с такой обнаженной до самых внутренностей надеждой, что Бан с трудом сумел сдержать горький смешок. Он снисходительно покачал головой и коротко нахмурился в недоумении, когда Чонин лишь вздохнул и подался вперед, немым жестом прося помощи с передвижением. Поддавшись какому-то неожиданно человечному порыву, Кристофер наклонился ближе, отчего юноша с облегчением выдохнул и внезапно неловко прижался онемевшим ртом к чужим холодным губам.       Невозможно было назвать это поцелуем, потому как Чонин не знал этого интимного искусства, действовал больше по наитию, нежели по знанию, и губы его практически не шевелились. Он пытался влить в это действие всю ту гремучую смесь чувств, что кипела в его душе с самого начала, и отдать вампиру всего себя целиком, уже воистину без остатка. Губы Кристофера были холодными и поразительно гладкими, точно такими же, какими были губы мраморного бюста в покинутой мастерской на чердаке, — от этого Чонин коротко улыбнулся, снова открыв глаза, когда его неповоротливый язык напоролся на острие одного из чужих клыков, и безвольно откинулся на подушки.       — Давно мечтал это почувствовать …       Бану впервые показалось, что он ничего не слышит. В голове стоял монотонный назойливый шум, сквозь который пробивались последние слова юноши, но сознание вампира яростно и упрямо блокировало их, не позволяя в полной мере осознать то, что произошло только что, в этот самый миг, — погибший на его собственных губах поцелуй и очередную молодую смерть на его руках.       Глаза Чонина остекленели, и теперь их взгляд рассеянно смотрел куда-то мимо вампира. Хрупкий юный свет, который ему так хотелось сберечь, в последний раз моргнул и погас навеки…       Кристофер больше не подходил к окнам. Он неподвижно сидел на полу рядом с остывшим телом на грязной влажной софе, по-прежнему держа тонкую чужую ладонь в своей, и слушал, как снаружи, вооружившись огнем и заручившись поддержкой зарождающегося за горизонтом рассвета, люди подходят всё ближе и ближе. Зажжённые факелы собирались у главных ворот поместья, из-за стен раздавались лязг вил и топоров, крики и требования.       Бан прекрасно знал, что они не войдут сразу; железная ограда, тяжёлые ворота, мрачная репутация места — всё это будет сдерживать их какое-то время, но не всю ночь и уж тем более не весь день, поскольку утро уже постепенно вступало в свои права. Человеческий страх перед сверхъестественным силён, но отрезвляющая ненависть перед очевидным злом, угрожающим их детям и их спокойствию, — сильнее. Они найдут в себе смелость, или ярость подтолкнёт их. Они вломятся внутрь. И тогда…       Кристофер наконец нашел в своем неуязвимом теле силы поднять немигающий дикий взгляд на Чонина — его лик был спокойным, почти умиротворённым в своей смертной бледности, боль наконец отступила, освободив это смертное создание от своих стальных оков. Бан долго-долго смотрел на это неподвижное лицо, словно не веря, ожидая, что чужая грудь снова поднимется, но этого не происходило. Серый безжизненный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, медленно сползал по бледной щеке, высвечивая на стылой коже следы высохших слёз.       Внутри вампира что-то надломилось и оторвалось с корнем, отрезав от безумного сознания потерпевшую крушение надежду на то, что бесконечное одиночество можно прервать, что всё можно исправить, создав не раба, а союзника, не жертву, а… кого? Друга? Возлюбленного? Он и сам не знал, да и толку от этого знания более не было — даже сама жизнь отныне лишилась какого-либо смысла…       Скорбную тишину в зале прервал поначалу хриплый вздох, постепенно нарастающий и обличающийся в нечеловеческий вой — пронзительный вопль праведного гнева и отчаяния. Он шёл из самой глубины существа вампира, из той самой пустоты внутри его бесполезного тела, которую он так и не смог заполнить. Истину говорят святые отцы, что у Дьявол не имеет смирения.       Кристофер, практически не осознавая собственных действий, поднялся на ноги, подхватив с софы безвольное стылое тело, и медленно повернул голову в сторону окон. Снаружи уже начинался рассвет. Последнее время, что было отведено ему Смертью, вышло.       Бан с колоссальным усилием заставил себя сдвинуться с места и медленно, намертво прижимая Чонина к собственной опустошенной груди, пошёл к выходу из залы, чтобы пройти к парадному входу, с трудом минуя солнечные пятна, стремительно разливающиеся по каменным полам из высоких не задёрнутых окон. Пока он преодолевал это небольшое, но, казалось, бесконечное расстояние, лицо его было пустым и бесстрастным, но в сознании его бушевал не поддающийся тушению пожар. Кристофер не мог бросить попытку понять, по какой причине он сейчас собирался покинуть поместье в одиночестве на руках с хладным трупом, а не в компании союзника, рядом с которым он мог бы скоротать вечность, внезапно ставшую совершенно невыносимой. Каждый неслышный, но тяжелый шаг сопровождался новым не менее тяжелым вопросом: «Почему?». Лишь подойдя к высоким входным дверям, вампир замер, словно пораженный громом, и стиснул тело в своих руках чуть сильнее, уставившись в одну абстрактную точку перед своим взором.       Душа человека поддавалась проклятию только в том случае, если в ней уже заведомо было посеяно семя ненависти и злобы. Сердце Чонина было чистым с самого начала, и помыслы его были хоть и безумны, но бескорыстны, оттого юноша и скончался в муках от сопротивления собственного людского существа с убийственным ядом вампирской сущности.       Кристофер распахнул массивные двери особняка и вышел на крыльцо, чувствуя те же ненависть и ярость, что и в тот самый день, когда ему довелось обнаружить останки Фелиции. Ночь была на исходе. На востоке, прямо над деревьями напротив территории особняка, уже разливалось алое зарево рассвета, отбрасывая вокруг бледные сиреневые тени.       За решёткой ограды уже толпились мужчины, наперебой споря, кто войдет на территорию поместья первым. Бан вскинул взгляд, мрачно осмотрев издалека несколько лиц, искажённых страхом и ненавистью, вместе с факелами в руках этих людей, с копьями, вилами и даже с несколькими охотничьими ружьями. Их крики в одно мгновение смолкли, когда в дверях особняка появилась прямая, тёмная фигура с безжизненным телом на руках.       Бан прошел по тропе к воротам и остановился у ограды, оказавшись практически лицом к лицу с одним из мужчин, стоявшим к ограждению ближе остальных. Человек остолбенел, медленно переведя испуганный взгляд с вампира на тело, лежавшее у него на руках, и лицо его мгновенно стало белым, как полотно, — казалось, он даже перестал дышать от той волны ужаса, что нахлынула на него при встрече с живой смертью. Остальные мужчины за спиной своего товарища тоже замерли, не решаясь двинуться и не зная, чего ожидать от твари за воротами.       Кристофер с пустым выражением, едва сдерживая гнев и голод, чуть ослабил хватку на Чонине, от чего тело едва не рухнуло наземь, и на мгновение прикрыл глаза, словно сосредотачиваясь и настраиваясь на что-то важное. Люди насторожились, пристально наблюдая за своей «добычей» и молча переглядываясь между собой, но один из мужчин — самый буйный и самовольный — неожиданно вскинул ружье и выстрелил издалека прямо в вампира, однако промахнулся, потому как рука его в последний момент предательски дрогнула.       Бан вновь поднял голову, открыв глаза, и посмотрел на людей своими разноцветными глазами — белым, слепым к свету, и чёрным, вобравшим в себя всю тьму мира. Зрачки его начали медленно расплываться, затапливая его взор, пока Кристофер пристально, плотно сжав челюсти в последнем гипнотическом усилии, глядел на стоявшего близко к воротам мужчину. Тот в то же мгновение безвольно опустил руки, уставившись на вампира, отдавая свою рабскую волю под его властный приказ, выронил топор из сжатых добела ладоней и сделал шаг назад, позволив Бану распахнуть ворота.       Вампир шагнул за ограду, медленно переводя демонический взор с одного мужчины на другого, постепенно расчищая себе дорогу между их бестолковыми, безвольными фигурами. Вилы, ружья и факелы попадали наземь, погрузив сцену в розовый, неестественно нежный сумрак от неумолимо восходящего солнца, но Кристоферу не было до всего этого дела, — он молча и твердо шел вперед навстречу лесу, не имея цели для своих действий и просто желая исчезнуть, сгинуть вместе с Чонином где-нибудь подальше от этих мест.       Внутри было абсолютно пусто, как и на тропе, ведущей к лесу, и боль пришла к Кристоферу только в тот миг, когда первый пронзительный луч солнца предательски блеснул из-за деревьев и коснулся лица вампира раскалённым поцелуем. На бледной коже мгновенно появилось красное пятно, стремительно расползающееся по всей щеке, и дымок тонкой, едкой струйкой поднялся от лица Бана в прохладном воздухе вверх к розовому небу. Он не остановился, лишь плотно сжал челюсти, прикрыв глаза, и продолжил идти, прижимая к себе тело Чонина, которое теперь было таким же холодным, как и его собственное, унося его всё дальше в сторону леса, прочь от пустых человеческих глаз и лиц, оставленных у ворот.       Под безжалостным натиском солнечных лучей плоть вампира начала тлеть — сначала едва заметно, но потом всё явственнее. Запах подпалённой кожи, едкий и отвратительный, смешался с запахом влажной земли под тонким слоем снега и лесной свежести, доносимой из чащи восточным ветром. Боль пронизывала каждую частичку тела Бана и выжигала разум, возвращая к тому самому дню многолетней давности, когда солнце впервые отвергло его. Однако тогда он еще боролся и свирепствовал, опьяненный новой обретенной силой демонического могущества над своим слабым, смертным человеческим телом, теперь же Кристофер сам добровольно шёл навстречу этой боли, как на встречу с палачом, которого сам себе выбрал.       Он прошёл так уже несколько десятков шагов, оставляя за собой на широкой тропе тёмные, влажные следы на снегу, чувствуя, что щека его, ухо и часть шеи, обращенные к востоку, уже покрылись сморщенной, побагровевшей коркой ожога, но вампир всё продолжал идти, начиная испытывать слабость в руках, удерживающих тело, вес которого с каждым шагом ощущался всё явственнее.       Его гипноз удерживал людей, покуда в вампире еще были силы, но теперь они начали покидать своего хозяина с безжалостной скоростью. Чем сильнее жгло лицо, тем больше каждый шаг давался ему с титаническим усилием, ноги становились тяжёлыми, а зрение начало мутнеть, белый глаз вновь стал видеть так же худо, как когда-то за несколько дней до преображения Кристофера. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший собой все мысли, бившиеся рикошетом изнутри о костяные стенки его черепа, как пули, не способные найти конечную цель для своего попадания. В конце концов терпеть всё это стало совершенно невыносимо, и Бан расслабил руки. Тело Чонина рухнуло на дорогу подобно сломанной кукле, от которой отвязали нити, но вампир не остановился, не посмотрел на труп того, кого хотел сохранить и уберечь, пусть и страшным, извращённым образом, — Кристофер наоборот отчаянно ускорился, насколько это позволяли его ослабшие конечности, лишь бы поскорее скрыться и оказаться в тени, лечь наземь и пролежать без движения на мёрзлой земле еще сто лет в попытке забыть весь предыдущий пережитый век во всех его мельчайших подробностях.       Позади, со стороны поместья, послышался какой-то гул. Люди ожили, освободившись от утратившего силу наваждения, и всполошились, подбирая с земли обронённое оружие и высматривая фигуру вампира издалека. Кристофер остановился, с трудом удерживаясь на подрагивающих коленях, и медленно обернулся, тяжело дыша, чтобы взглянуть на то, что после него осталось, пока глаза его еще имели способность видеть.       Мужчины, пришедшие за ним на рассвете, вновь были вооружены, но нелепо оглядывались по сторонам, силясь понять, для чего они оказались подле проклятого особняка в такой ранний час. С западной части дороги к ним подъезжала повозка, из которой тут же выскочило несколько фигур, среди которых замутненный взор Бана с трудом уловил образ старика Иона. Двое других мужчин, вероятно, прибывших с Яном из Бухареста, темными молниями метнулись к оторопевшему люду, о чем-то их допрашивая, и один из уже пришедших в себя горожан вытянул вперед руку, указывая на восток, в сторону застывшего вампира. Кристофер издал обречённый стон и наконец сам рухнул на землю, обессиленно распластавшись под набирающим высоту солнцем и хватая воздух ртом, подобно рыбе, выброшенной на берег.       Он уже практически ничего не слышал и не видел, а ожоги уже начали добираться и до остального его тела под одеждами, пожирая стылую плоть медленно и жадно, сглатывая слой за слоем, чтобы освободить мающуюся человеческую душу из этих бессмертных оков. Бан не слышал, как по дороге зазвучал топот множества ног, не слышал, как утреннюю тишь пронзил скорбный возглас Иона, упавшего на колени перед позабыто брошенным телом своего несчастного племянника, и не слышал, как чьи-то лёгкие шаги направлялись прямиком к нему.       Кристофер задыхался под натиском рассвета и груза всех воспоминаний о его страшном бытии, явившихся к нему на долгожданном закате собственной жизни. Он не думал уже ни о семье, ни о Боге, ни о любви, ни о Чонине — все остатки его чувств в этот миг были заняты давно забытым, желанным и оттого казавшимся теперь таким прекрасным ощущением слёз в заплывших глазах. Бан широко глядел на однотонное полотно неба над своей головой и содрогался от уничтожающих его тело приступов жгучей боли, но губы его были растянуты в безумной, впервые за долгие годы поистине радостной улыбке от легкого чувства влажной щекотки на висках, что оставляли прозрачные солёные капли, катящиеся градом из его инстинктивно слезящихся на солнце глаз. Даже если это были не настоящие слёзы, а всего лишь рефлексы его тела и выделения от уже начавших плавиться глазных яблок, Кристофер воспринимал их как символ своего телесного освобождения и добровольной отдачи в объятия смерти, что так долго не принимала к себе его истерзанную душу.       Чужие шаги наконец приблизились достаточно близко, и Бан уловил их, скорее всего, чисто интуитивно. Он, не моргая, поскольку веки его уже не смыкались, попытался сфокусировать остатки своего зрения на возникшем перед ним силуэтом, и всё его тело в этот миг вздрогнуло от последнего предсмертного приступа.       Над вампиром нависала чья-то тонкая фигура с длинными светлыми волосами, свисавшими на лицо и скрывавшими его черты золотым пушистым облаком. Взор Бана был уже размыт, поэтому он не мог разглядеть это лицо, но его сознание, воспалённое и испуганное, выстрелило жуткой, но, казалось, неотвратимой и неопровержимой мыслью — догадкой и ложным узнаванием.       Обожжённые губы Кристофера, от шелушения покрытые прозрачными чешуйками кожи, разомкнулись и с трудом выдохнули одно единственное слово, бьющее насквозь серебряной пулей прямо в сердцевину его грудной клетки:       — Фелиция?       Золотые локоны над его лицом плавно всколыхнулись от движения, раздался лёгкий свист, и убийственно заточенное лезвие с громким хрустом переломило шею нечисти. Густая тёмная кровь вытекла плотной, густой лужей на землю, а окоченевшая голова с мягким шелестом перекатилась набок. Охотник с усилием выдернул топор из земли, утерев лоб с довольной ухмылкой, и резко обернулся на встревоженный мужской зов позади себя:       — Феликс!       Двое мужчин, прибывших из Бухареста в повозке Иона, стремительно бежали к юноше, вооружившись специально заточенными осиновыми кольями и факелами, на груди у каждого из них висел серебряный массивный крест, а тот, что казался старше, на бегу даже доставал из внутреннего кармана своего плаща флягу со святой водой.       Феликс, при виде собственных отца и дяди, отбросил окровавленный топор на землю, и лицо его — очаровательно юное, с искрящимися карими глазами и россыпью бледных веснушек на щеках — озарилось широкой, счастливой улыбкой, преисполненной гордости за свой поступок. Он торжественно указал своей миниатюрной, но крепкой ладонью на изуродованный солнцем обезглавленный труп под своими ногами и громогласно, звонко объявил:       — Носферату мёртв!       Младший из мужчин после этих слов, не дожидаясь приказа брата, широко размахнулся, всадил кол в самый центр грудной клетки тела и пренебрежительно бросил на него факел, наспех перекрестившись и поцеловав распятие на своей шее.       Отец Феликса прижимал сына к себе за плечо, тихо читая молитвы на латыни, позади них слышались сдавленные рыдания Иона и несколько ликующих возгласов горожан, а сам Феликс глядел прищуренными от гари глазами на пылающий труп перед собой и улыбался практически нежной, загадочной улыбкой.       Вампир отныне действительно был безошибочно и безоговорочно мёртв, а где-то на чердаке одного из домов Брашова, среди обломков гипса и мраморной пыли, подле бюста некогда загадочного господина из Северного поместья, осталась лежать раскрытая тетрадь, и на последней её странице можно было прочесть несколько незавершённых юношеской рукой строк:       1 декабря 1798 год       Дневник Йохана, запись тринадцатая       «Только что проводил дядю. Не могу оставаться долго наедине с самим собой. Чувствую, что медлить больше нельзя. Прямо сейчас собираюсь вновь отправиться к Кристоферу, чтобы…»

Requiem in D Minor, K. 626: III. Sequentia. Lacrimosa — Wolfgang Amadeus Mozart