Our own Hell

Юн Чону не может уснуть уже третью ночь подряд. Снотворное не помогает, потому что страх, сковывающий всё его тело, становится только сильнее с каждым шорохом, раздающимся в стенах старого общежития. Сверху слышатся приглушенные стуки, а дверная ручка противно скрежещет, будто кто-то настойчиво пытается её прокрутить и попасть в комнату. И непременно убить Чону. Парень часто моргает и садится в скрипучей и неуютной кровати, прислушиваясь к звукам в коридоре и наблюдая за тем, как дергается ручка его двери. Его не успокаивает даже то, что дверь была подперта массивным чемоданом и металлическим стулом. Было страшно даже дышать. — Убить его? – шепчет голос за тонкими стенами, а тело Чону начинает заметно подрагивать. Он крепче сжимает в руке острый нож и, жмуря глаза, шумно выдыхает через нос, собираясь с мыслям. Раздражение на странных соседей смешивается с тревогой за собственную жизнь, поэтому, тряхнув головой, юноша поднимается с кровати и в момент сдвигает баррикады, распахивая деревянную дверь. Он стоит в пороге, его ладонь, сжимающая холодное оружие, оказывается заведëнной за спину. Глаза тут же находят урода, пытавшегося проникнуть в комнату. Невысокий мужчина из триста тринадцатой комнаты стоит в рваной белой майке, стëкла его квадратных очков такие же испачканные, как и всё его тело. Он весь кажется грязным. Из кармана его спортивных штанов виднеется рукоять кухонного ножа, поэтому Чону выкидывает руку со своим оружием, другой хватаясь за дверной косяк, словно за спасательный круг. — Зачем ты ломишься ко мне, придурок?! – не потрудившись понизить голос шипит Чону. Он не удивляется, когда не получает ответа. Вместо этого странный сосед лишь смотрит в упор и не моргает. Это выбешивает ещё больше, и брюнет чувствует, как гнев клокочет в груди, стремясь вырваться наружу. В глазах мелькают картинки, в которых Чону небрежным взмахом ножа вспарывает горло мужчине напротив, и как алая кровь пачкает всë вокруг, застывая приятным холодом на коже и яркими кляксами на затхлых стенах. Он больше не ощущает всепоглощающего ужаса, сковывающего до дрожи в конечностях. Он и так боялся слишком долго. Теперь Чону чувствует разрастающийся интерес. Он чувствует вызов. «Меня действительно могут убить? Или я сам способен на убийство?» — Отвечай мне! – парень бросается на неопрятного соседа, толкая его к стене, и хватает за ворот растянутой майки, встряхивая с такой силой, что человек в его руках пару раз гулко прикладывается головой о стену. — Я к тебе обращаюсь! Откуда-то сбоку раздаётся раздражающий смех и топот ног, но Чону не позволяет себе отвлечься. Он не может. Он принимает необратимость последствий, он хочет выбить из этого мужчины последние судорожные вдохи, он не против замараться в его грязной крови и понести за это ответственность. — Ты уже был в моей комнате, признайся! Зачем ты продолжаешь это делать, псих?! – рука с ножом не дрожит, оказываясь перед чужим лицом. — Хочешь меня убить? Так бей! – Юн снова трясёт его, пытаясь добиться реакции. Мужчина лишь хмыкает, отводя взгляд за спину парня. Чону заглядывает через стëкла заляпанных очков в его глаза, но и там не находит ответа. «Какая к чëрту разница, зачем он ломился в мою комнату? Он – ненормальный. Он должен умереть, а не я». Рука дëргается. Злость, которой парень никогда не давал волю, искрит на кончиках пальцев. Его гнев – словно обжигающая лава, бурлящая на дне всеми забытого вулкана. Люди, находившиеся рядом, не остерегаются его, полагая, что тот давно уже затих. Однако вулкан оставался действующим до сих пор. «Если хочешь кого-то убить – убей», – звучит знакомый строгий голос в голове. Лицо Чону искажается в гримасе, полной ненависти, и он прижимает холодное лезвие к пульсирующей вене на шее триста тринадцатого. — Сдохни наконец, больной ублюдок, – шипит брюнет и одним резким движением разрезает кожу, пуская кровь, которая выделяется яркими каплями на белой майке соседа. Мужчина пару раз открывает рот и хрипит, хватаясь рукой за шею и падая на колени. Чону не спешит отходить от него. — Такие как ты не имеют права на существование, – говорит он, наблюдая за тщетными попытками мужчины сделать хотя бы один вдох. Отвращение – именно то, что чувствует Чону, глядя на мучающегося человека, что ползает в его ногах. Он грубо хватает его за грязные волосы и тянет вверх, замахивается свободной рукой и вонзает лезвие в боковые мышцы шеи. Кровь холодит разгоряченную кожу ладоней, а тело в руках слабеет с каждым нанесённым ударом. Чону нравится эта тяжесть – он осязает, как стремительно жизнь покидает тело этого психопата, поэтому он ударяет снова и снова, пока пол не окрашивается в багровый цвет почти полностью, а нож не выскальзывает из руки, падая в вязкую лужу под ногами. Плечи напряжены. Он загнанно дышит и следит за тем, как кровавый след становится всё шире и перетекает за порог его комнаты. До ушей Чону снова доносится противный смех, заставляя обернуться. Сосед из триста шестой стоит в паре метров от него и истерически смеëтся, прикрывая ладонью рот. — Ты… Ты ч-что, уби-и-ил его? – спрашивает он, в привычной манере заикаясь и растягивая гласные. Чону молча сверлит его взглядом, борясь с желанием воткнуть нож в горло и этому парню тоже. Триста шестой шагает ближе и снова заливается сумасшедшим смехом. — Ты его уби-и-и-ил! – восклицает он, крутя в пальцах игрушечный пистолет. — Так же, как Господин уб-бил моего бра-ата. Юн моргает пару раз, пока смысл сказанного парнем напротив доходит до помутненного разума. — Что ты сейчас сказал? – он делает шаг навстречу, натыкаясь на пистолет, который сосед направил прямо в его лицо. Он снова по-дурацки хихикает, и это раздражает. Это выводит из себя. Чону сжимает челюсти настолько сильно, что зубы вот-вот начнут крошиться. — Теперь я т-тоже должен уб-бить вас, – мямлит лысый парень и нажимает на спусковой крючок. Из дула не вылетает ничего, кроме звука хлопка. Он хохочет, толкая Чону к стене, и тянется к его шее, пытаясь сомкнуть руки вокруг неё, но лишь царапает кожу ногтями. «Логово психов, их всех убить нужно… Всех до единого», – думает Юн, выбираясь из захвата, и понимает, что он безоружен – нож валяется где-то в луже крови. Чувство паники начинает завязываться узлом в его животе, но он ударяет себя ладонью по щеке и с криком бросается вперёд, опрокидывая соседа на пол. В памяти всплывает армия. Он так же сидел на очередном психе и одаривал того яростными ударами, разбивая тому лицо и сдирая костяшки своих рук. Его всегда окружали ненормальные, Чону будто притягивал их сам. Такая жизнь казалась невыносимой. Он должен убить их. Он убьёт их всех. Каждого, кто вызывал в нём чувство страха или ослепляющего гнева. Каждого, кто заставлял усомниться в собственной нормальности. Ведь Чону не был психом. Психами были окружающие его люди, создававшие вокруг хаос и превращавшие жизнь Чону в настоящий Ад. Бывшая девушка, коллеги по работе и собственная мать – все были странными. Поверхностность была их самым огромным изъяном, неспособность увидеть корень всех их проблем отталкивала, а нежелание менять свою жизнь и вовсе нервировало и без того дерганного парня. Жители этого оставленного Богом общежития были исчадием Ада. Все, кроме Мунджо, чьи безумные глаза подталкивали к краю пропасти, и чьи руки так осторожно зашивали ноющие раны, оставленные другими сумасшедшими. Все, кроме Мунджо, который тянул за собой в пучину безумия, превращая сознание в изломанный лабиринт, и рассказывая о том, как в нём не заблудиться. Все, кроме Мунджо, который собственными руками породил этот Ад на Земле. Со Мунджо отличается от остальных. Этот парень – особенный, потому что он – не чьё-то творение, он – Творец. Но всем его творениям суждено гореть в Адском пламени. Чону ничего не слышит и ничего не видит, потому что в ушах стоит гул, а перед глазами – темнота. И он падает всё глубже и глубже в этот омут, вытягивая жизнь из тела под собой, забирая и её тоже. Руки сжимают горло мужчины крепче и крепче с каждой секундой. Кажется, он может стиснуть его шею настолько сильно, что она взорвётся прямо в его руках, снова пачкая уже и так залитое кровью помещение, снова приятно леденя кожу. Дышать трудно, руки по-прежнему горят, но он не может остановиться. — Слезь с него наконец, – слышится откуда-то сверху. Чону моргает, и пелена начинает сходить с глаз, так что теперь он может видеть красное изуродованное лицо и широко раскрытые глаза с лопнувшими капиллярами под собой. Он моргает ещё раз и поднимает голову, натыкаясь на знакомое лицо. — Ты же знаешь, какой я ревнивый, – Мунджо приподнимает бровь и кивает на лежащего под Чону парня. — Он мëртв, – сообщает Юн, будто пробуя на вкус это слово. Мёртв. — Почему ты думаешь, что меня это хоть как-то волнует? – старший склоняет голову набок и с интересом наблюдает за развернувшейся картиной. Чону размыкает затёкшие руки и поворачивает их внутренней стороной к своему лицу, рассматривая. Они не трясутся, хотя измазаны кровью – чужой и собственной. Необузданный гнев стих, а ладони больше не горят от желания забрать чью-то жизнь, лишённую всякого смысла. Парень аккуратно поднимается на ноги, чувствуя, как боль окутывает мышцы, и оглядывается: около его комнаты в луже крови лежит безобразный труп с истерзанной шеей, у его ног – тоже труп, но с посиневшей шеей и неестественно вывернутыми руками. «Я сломал ему руки..?» — Иди за мной, – обыденно-скучающим тоном говорит Мунджо и разворачивается, ступая вперёд. По помещению раздаются шаги, но Мунджо продолжает стоять на месте, устремив взгляд в конец коридора. «Кто…», – Чону не успевает даже сформулировать мысль, прежде чем слышит ошеломленный вздох, а из-за Мунджо выглядывает Боксун. — Это твоих рук дело? – спрашивает немолодая женщина в тонкой ночнушке, оглядывая Чону с головы до ног. Он открывает рот, но не может выдавить и звука. Все слова будто застряли поперёк горла, а осознание медленно начало подбираться к мозгу. — Приберите здесь, если не хотите к ним присоединиться, – отвечает за него Мунджо, обращаясь к Хозяйке, которая до этого казалась абсолютно не удивлённой происходящим. Сейчас же на её круглом лице застыл ужас. Чону не видел выражения лица Мунджо, однако оно заставило женщину сжать губы в тонкую полоску и загнанно кивнуть. Юн шагает вслед за старшим вдоль по коридору к лестнице. Они поднимаются вверх, минуя пролёт за пролётом, пока не оказываются у массивной двери, ведущей на крышу. Мунджо дëргает за ручку, и та поддаётся с первого раза, открываясь с противным скрипом. Со перешагивает порог и направляется к самому краю. Чону не спешит: сначала он застывает у входа, наблюдая за тем, как прохладный ветер колышет отросшие волосы Мунджо, затем медленно, будто каждый шаг приносит ему физическую боль, идëт в сторону парня, который стоит к нему спиной. Кажется, минуты тянутся целую вечность, прежде чем Мунджо поворачивается к нему, заглядывая в измученные глаза. — Тебе понравилось убивать их? Чону блуждает взглядом по его бледному лицу и, шумно сглатывая, утыкается им на город за спиной Со. — Я задал тебе вопрос, дорогуша, – Мунджо грубо хватает его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Тебе понравилось убивать их? — Я и тебя убью. И поверь, я буду этим наслаждаться. — Я не буду против того, чтобы погибнуть от руки моего лучшего творения, – Мунджо опускает голову, выискивая что-то в кармане, и его длинные волосы спадают на лоб, закрывая тëмные глаза, в которых Чону мог затеряться, если бы смотрел слишком долго. – Я дарю тебе эту возможность, лапуля, – он протягивает ему клинок, а на губах застывает чудовищная улыбка. Чону уверенно выхватывает оружие из чужих ладоней и подходит почти вплотную, тянется рукой к мягким волосам и убирает их назад. Он нуждается в этом диком взгляде. Он хочет удостовериться, что Мунджо снова играется. Однако в глазах напротив он видит лишь готовность отдать жизнь. Юн приставляет лезвие к изящной шее Мунджо и слабо надавливает, но старший лишь стоит смирно, опустив руки вдоль тела, и смотрит на напряжённого Чону с застывшей улыбкой на лице. — Ты действительно хочешь умереть так? – шепчет юноша, встречаясь глазами с Мунджо, и хмурится в непонимании, когда получает в ответ кивок. — Смелей, – одними губами произносит Со, вдавливаясь в клинок, но кожей ощущает лишь тупую сторону лезвия. Он склоняет голову и тянется к руке младшего, чтобы направить, но не успевает, потому что Чону отшатывается от него и вышвыривает клинок за пределы крыши. Он снова оказывается рядом, но только для того, чтобы с силой ударить раскрытой ладонью по щеке Мунджо, вызывая у того лишь смешок и удовлетворённую ухмылку. Чону хватает его за ворот чëрной кофты с длинными рукавами, притягивая ближе, и шипит в самое лицо: — Ты не оставишь меня одного в этом грëбанном аду, идиот. Он подаётся вперёд, поднимаясь на носках, и впивается в губы Мунджо требовательным поцелуем. Чону чувствует, как тот улыбается ему в губы и хватает за волосы, прижимая его ближе к себе. Юн впивается короткими ногтями ему в плечи, но Мунджо лишь усиливает хватку, продолжая терзать губы младшего, поэтому Чону отвечает с такой же яростью и отчаянием, остервенело кусает до крови и до боли сжимает предплечья Мунджо, пока тот не отстраняется первым, хватая младшего за шею, с обожанием заглядывая в помутневшие глаза. — Скажи, чего ты хочешь, дорогуша, и я всё сделаю. — Мы должны остаться здесь вдвоём, – выдыхает юноша, убирая выбившиеся пряди волос Мунджо ему за ухо. — Если ты только подумаешь о том, чтобы пополнить свою коллекцию, вспомни, что я могу сделать с твоими творениями, а после провернуть то же самое и с тобой. Мунджо берёт руку Чону, на запястье которой болтается окровавленный браслет с человеческими зубами-трофеями, и подносит её к своим губам, оставляя на ней нежный, едва ощутимый поцелуй. Ад на Земле – настоящая преисподняя, в которой оказывались заблудшие души. Делить с сошедшими с ума отбросами планету, пожалуй, под силу любому, но делить с ними собственный Ад – невыносимо, поэтому Чону сделал всё для того, чтобы стать его единственным заключённым. Он самолично отдал свою душу на растерзание в руки Сатаны, заключив посмертную сделку. Они сгорят в личном Аду вдвоём, упиваясь кровью и безумием, сотканным из собственных грехов. — Теперь этот Ад – наш с тобой дом. — Это то, чего ты хотел? — Это то, что преподнёс мне ты, лапуля.