Смех — это безумие

Чону болезненно вздохнул, стоило ему только вспомнить о том, что сегодня суббота — день, когда клиника Мунджо закрывается в пять, вместо семи. Казалось бы, разница в каких-то два часа, но и они играли роль в жизни Чону. В будние дни он наслаждатся тем, что приходит раньше стоматолога, поглощал пищу собственного приготовления, не опасаясь, что там могут оказаться наркотики. После приятной трапезы наступает не менее приятный период писательской деятельности. Тонкие пальцы Чону парят над клавишами ноутбука, купленного им в прошлом месяце; это хорошая модель, на которую ушли приличные деньги, но он впервые не тревожится о потраченной сумме. Как бы он не хотел признавать, но вмешательство Мунджо в его жизнь сделало её легче, — по крайней мере, в финансовом плане. Продукты были всегда свежими, а их личная библиотека с каждым месяцем становилась всё обширнее и полнее. Чону физически не мог ненавидеть Мунджо, да, он презирал того за образ жизни и больной ум, но невозможно было отрицать того, с какой непоколебимой заботой тот относился к нему, обеспечивая всеми удобствами и благами. Родная мать обделяла Чону с самого детства, бросая всё своё внимание на его больного брата, Джиын было плевать на его личные проблемы, она заботилась лишь о своей работе, а якобы друг, которому Чону доверял, насмехался над ним и его бедностью. Чону ненавидел прежнюю жизнь, без любви и радости, даже если она была нормальной. Его теперешняя жизнь была полна стабильности и редких счастливых моментов, но она уже не являла собою даже толику нормальности; объяснялось это тем, что Чону жил с серийным убийцей, который год назад устроил поджог общежития с тремя трупами. Чону помнил дым, оседающий в лёгких, помнил холодные и ласковые руки Мунджо, обнимавшие его плечи. Полиция безоговорочно поверила такому идеальному человеку, как Со Мунджо. Образ порядочного гражданина, выстраиваемый месяцами, сыграл свою роль, даруя их дуэту новую жизнь. Несмотря на подозрения одной из полицейских — Чонхвы, их дело достаточно быстро было закрыто. Чону с маниакальной радостью вспоминает, как лично душил одного из близнецов, а потом рубил топором извращенца. За Боксун взялся Мунджо, её он поочерёдно лишил всех зубов(сложив их всех в небольшой мешочек, который он забрал с собой) и так же голыми руками задушил её. — Чаги, представь, будто это твои руки душат её, — хрипло произнёс Мунджо с мрачным весельем в голосе. Чону безразлично повёл плечом, сосредоточив внимание на синеющем лице заправляющей общежития. Он скупо улыбнулся ей, прежде чем блеск в глазах женщины потух навсегда. Мунджо грохочуще рассмеялся, разбивая тишину зловещего здания, орошенного кровью невинных и виновных. Прийдя домой, Чону с чувством размял шею и всем весом плюхнулся на мягкую постель прямо в одежде. Усталость пересилила чистоплотность, и он задремал, стоило ему только прикрыть глаза. Однако только послышался звук открытия двери, как он рефлекторно подскочил, прижав правую руку к карману джинс, где всегда хранился складной нож. Жизнь с нестабильным человеком никогда не обещала полную безопасность, у Мунджо тоже бывали плохие дни, и Чону давно уяснил, насколько раздражающим становится Мунджо в дурном настроении. Никогда нельзя было предугадать, когда старший мужчина может наброситься. Фасад доктора Со был устойчив, как скала, пережившая не одну бурю, каждая его эмоция держалась под жёстким контролем. Чону осознавал, насколько они были противоположны: он был огнём, диким и неистовым, его лицо буквально кричало о том, что у него в голове, в то время как Мунджо был неприступным айсбергом, истинная натура которого находилась глубоко под водой. Но Мунджо не всегда был таким. Бывали моменты, когда взгляд его становился мягким, стоило только Чону появится в поле его зрения. Рука, держащая его за горло, была так ласкова, что Чону не мог сказать ни слова. Губы Мунджо, алые, словно от вина, улыбались искренней улыбкой только ему одному. Чону с трудом мог читать, что в голове у мужчины, но определять искренность его намерений ему не составляло особого труда. Шаги доктора Со были осторожными, будто тот боялся спугнуть его, что очевидно намекало на предстоящую драку. Чону вытянулся, сжимая кулаки; он был готов к нападению. Несмотря на внешнее безразличие, глаза Мунджо горели голодным блеском, обещавшим скорое насилие. «Ненасытный сукин сын, — раздражённо подумал он. — Ему что, прошлой недели не хватило?» Только Мунджо отбросил портфель в сторону, как Чону тут же предпринял попытку ударить его по лицу. Мунджо хладнокровно перехватил его кулак так, что кости в руке едва не затрещали. Стараясь скрыть болезненную гримасу, Чону пнул старшего мужчину в колено, заставив того отшатнутся на несколько шагов. Это дало Чону пространство, чтобы разогнаться и прыгнуть на Мунджо, в целях повалить того на пол. Обнажив широкую ухмылку, тот отбросил писателя на пол, от чего последний с силой закашлялся. Стараясь отползти как можно дальше, Чону параллельно лез в карман за ножом: сейчас он был слишком уязвим, ему требовалась защита. Мунджо стремительно двигался в его сторону, с шумом рассекая воздух. Чону вздохнул и резко поднялся, игнорируя вспышку боли в позвоночнике, который не так хорошо принял падение. Выставив правую руку в защитном жесте, он спрятал другую руку, в которой находился нож, за себя. Если первый выпад он сумел заблокировать, то второй пропустить оказалось труднее, его скорость снизилась из-за травмы спины, из-за чего пришлось использовать нож; Чону всадил его глубоко в руку мужчины. Воспользовавшись небольшим замешательством Мунджо, Чону повалил его на пол. Колени неприятно стукнулись о доски, и он пожалел, что у них не было ковра. «И как мне теперь на работу ходить?» — недовольно подумал Чону. Его руки схватили бледную шею, каждый палец стремился прижаться к податливой плоти. Мужчина под ним сипло рассмеялся, глядя ему в глаза. Смех Мунджо был раскатистым, как гром, и глубоким, как океан, а истеричные нотки, порой проскакивающие в нём, делали его похожим на безумца. Чону сжимал шею мужчины, безуспешно пытаясь справиться с этим непрекращающимся сумашествием; руки его не смели разжаться, ибо тогда Мунджо бросился бы на него, кусая, волоча, плюясь. — Чагия, если бы ты только видел себя со стороны, — восхищённо проговорил Мунджо, любуясь своим партнёром. — Исскуство, которого достоин только я. — Не много ли о себе возомнил? — язвительно выплюнул младший, ослабляя хватку, чтобы дать Мунджо наговориться. Может хоть ужин пройдёт в тишине и спокойствии, надеялся он. — Чаги, — ласково позвал его Мунджо. Чону незаинтересованно посмотрел на него, всем своим видом демонстрируя, что каждое слово мужчины для него не весит ничего. — Ты бы съел меня, после того как убил? Эта идея кажется мне очень привлекательной, — игриво сказал он, поднимая руку к лицу Чону, дабы погладить мягкую кожу. Лицо писателя исказилось в отвращении: пухлые губы презрительно скривились, а глаза ошарашенно распахнулись, с неверием глядя на Мунджо. Пихнув его в грудь, Чону шатко поднялся. — Ты действительно больной. Я иду есть один, а ты пошёл к чёрту. Мунджо довольно рассмеялся ему вслед, ничего не ответив.