along the blue line/ вдоль синей линии

      Мелия

      Никогда не думала, что что-то в моей жизни сможет разбить меня так сильно, как чертово Рождество. Нет, не подумайте, я люблю Рождество. Просто каникулы, который подразумевают собой самый светлый и добрый период в году, подарили мне вместо ужина с семьей, подарков под елкой, катания на коньках, какао у камина и сочной вкусной индейки на семейном застолье - гору разочарования.       Начнем с того, что за два дня до Рождества меня вызвал на серьезной разговор главный редактор чикагского журнала «Расцвет Астры». Но не стоит спешить. Для того, чтобы бы вы вместе со мной смогли прочувствовать весь ад, пройденный мной сегодня, мне нужно рассказать, как начинался этот день.       Мои дни последние три месяца начинались одинаково: темное пасмурное утро, холодный воздух за пределами теплого одеяла и кровати, адские вопли будильника под ухом и навязчивое сожаление о пробуждении. Квартира, в которой я живу со своим молодым человеком, Майком, находится в Уэст-Сайде. Район, скажем честно, так себе: опасно и грязно, но эта однокомнатная квартирка с маленькой отдельной кухней и душевой, была лучшим вариантом за свои деньги. Ее главным минусов был адский холод, который не исчезал ни при каких обстоятельствах. Спасала лишь теплая одежда и обогреватель, от которого нельзя было отходить, если не хочешь замерзнуть. Мы, конечно же, жаловались на холод хозяйке, но она лишь говорила, что ничем не может помочь. Наша хозяйка была глуховатой женщиной семидесяти лет с слабыми больными ногами, очень добрым сердцем и маленькими ценами на жилье, поэтому мы с Майком лишний раз старались ее не беспокоить. Спустя месяц жизни в холоде мы поняли, что к любым условиям можно привыкнуть, особенно когда у тебя нет денег.       Думаю, стоит рассказать о моем парне. Мы с Майком познакомились на втором курсе университета. Я училась на факультете журналистики, а мой суженый на факультете экономики. Несмотря на то, что наши направления никак не соприкасались, у нас в расписании стоял один общий предмет — литература. Майк, как и я, был фанатов книг и всю свою жизнь мечтал стать писателем. Наши пути сошлись на лекциях по истории литературы. Я тогда сидела одна, так как моя подруга заболела и не смогла прийти. Он тоже был один. Никто из его друзей или одногруппников не увлекался художественной литературой. Так мы с ним и познакомились. Случайно заговорив, поняли, что у нас много общего и что мы оба хотели бы связать свою жизнь с текстами. Я мечтала писать для людей о людях и выбрала для этого журналистику, а он мечтал стать писателем или преподавателем. Однако его родители считали иначе и желали, чтобы их сынок шел по стопам старшего брата и поступал на экономический. Что он и сделал. Ему пришлось закончить университет, получить образования, с горем по полам закрывая сессии. Его образование никак не помогло ему по жизни, а вот литература приносила свои плоды. Уже после окончания университета Майк начал много писать, практиковаться, пытаться публиковаться в разных издательствах, и иногда его работы брали мелкие издательства, но в очень редких случаях. Майк был подавлен. Депрессивный эпизод сменялся следующим, еще более депрессивным. Он тогда работал обычным офис-менеджером в одной IT-компании. Идти работать по диплому он не хотел, так как считал, что ничего не мыслит в экономике.       Работая в офисе пять дней в неделю с восьми до шести, Майк не мог находить много времени для творчества. Это плохо сказывалось на его продуктивности. По этой причине он принял решение бросить работу и посветить все свое время его будущей книге. Я его полностью поддержала, несмотря на то что мы еле сводили концы с концами. Я верила в него и всегда знала, что он сможет написать что-то, что покорит критиков и попадет в New York Times или в New Yorker. Я считаю его прекрасным человеком. В первый год отношений я будто бы была в раю. Майк постоянно делал для меня сюрпризы, проводил крутые свидания. Мы были бедными студентами, ограниченными в бюджете, но он придумывал, как удивить меня и без денег. Подарки, сделанные своими руками, красивейшие места, для входа в которые не нужны были деньги, Майк писал мне стихи и пел серенады под окном. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Если сказать честно, он был моим первым во всем. Он был всегда нежен со мной, очень заботлив и внимателен. Майк всегда помнил о вещах, о которых я упоминала вскользь. Я всегда чувствовала себя любимой и желанной.       Думаю, вы понимаете почему я говорю об этом в прошедшем времени. Всё хорошенько обдумав, мы с Майком пришли к выводу, что у нас общие интересы и планы на жизнь. По этой причине мы решили съехаться и выбрали для этого город, который нам обоим нравился – Чикаго. С момента нашего переезда жизнь стала терять краски. Без помощи родительского кошелька жить стало тяжелее, а мелкие радости перестали приносить удовольствие. Но несмотря на это наши с Майком отношения не стали хуже. Мы продолжаем любить друг друга и верить, что все трудности временны.       Переехав в Чикаго, я сразу же начала искать заработок. Я рассматривала вакансии в большие и маленькие издательства, ориентировавшиеся на моду, спорт, политику, подавала резюме на телеканалы, в книжные издательства, даже на радио. Во многих из этих мест мне отказывали из-за отсутствия опыта, несмотря на мое большое портфолио, собранное из школьных и университетских статей, которое я прилагала к резюме. В некоторых издательствах были адские условия труда. Туда набирали не журналистов, а секретарш, которые бегали бы и выполняли работу курьеров и посыльных. Отчаявшись в поисках, я даже думала устроиться в одно из таких мест, чтобы бегать и представлять себя Андреа Сакс из «Дьявол носит Прада», но вовремя останавливалась, понимая, что достойна большего. Отчаявшись, я выбрала журнал, в который был небольшой порог вхождения и где мне могли предоставить возможность попробовать себя.       «Расцвет Астры» был не очень популярен и в основном рассчитывался на людей пенсионного возраста с кучей свободного времени и желанием потратить его на хобби в виде макраме, вязания и садоводства. В журнале были колонки, посвященные хобби, а именно схемам для вязания, выкройки одежды; садоводству, новостям, анекдотам и, конечно же, кроссвордам и судоку.       В колонке, в которой я писала, были свежие новости из мира селебрити. Прошу заметить, что, будучи двадцатичетырехлетней девушкой, мне приходилось вникать в жизнь престарелых актеров, певцов и других забытых богом знаменитостей. Мне было абсолютно плевать на жизнь людей, о которых я никогда не слышала, но мне приходилось писать, чтобы набить руку.       Официального трудоустройства у меня не было. Это было связано с нежеланием начальства платить налоги за своих работников. Аргументировали они это тем, что не видят смысла устраивать меня официально и отдавать проценты государству, которые они могут начислять мне к зарплате. Спойлер - никакой прибавки из-за этого у меня не было. Думаю, половина нашего офиса, который и так был невелик, работала здесь на честном слове. Извините, что отвлеклись. Вернемся к тому, с чего все началось.       Ровно в 6:00 я нехотя выбралась из-под одеяла и, трясясь от холода, поковыляла в темноте в сторону ванной комнаты. Я быстро сняла одежду и встала под горячую струю воды. Обычно я находилась под водой не менее сорока минут. Это было обязательным условием. За это время от горячей воды и пара комната нагревалась, что позволяло мне собираться на работу в комфорте.       После душа разгоряченная, одевшаяся в халат, я приступала к своей утренней рутине: макияж, прическа и кривляния перед зеркалом, чтобы хоть как-то поднять себе настроение перед началом дня. Далее я выходила из ванны, надевала на себя вязаное шерстеное платье и приступала к первому завтраку. Обычно их насчитывалась не меньше двух. Дома я всегда выпивала свежесваренный кофе из турки и съедала пару злаковых печенек. Мой организм отказывается потреблять пищу, если я сперва не потрачу калории. Поэтому спустя полчаса после кофе я всегда забегала в кофейню недалеко от офиса и покупала себе еще одну дозу кофеина в стаканчике и завтрак. Как я уже говорила, это утро не отличалось от предыдущих. Всё пункт за пунктом шло по плану. Допив свой домашний кофе, я собрала свою сумку и села рядом со спящим Майком, чтобы чмокнуть его на прощание. —Эй, соня, —я нежно погладила его по плечу, —Опять всю ночь просидел перед ноутбуком? Майк промычал, просыпаясь, и начал тереть слипшиеся от сна глаза. —Угу, —одним мычанием ответил мне Майк. —Какие планы на сегодня? —Ты же знаешь, —начал он очень сонно, —Пойду в библиотеку, нужно найти кое-какую информацию для книги, — Он открыл глаза, взял меня за руку, поднес ее к свои губам и поцеловал. —А ты проведи этот день замечательно и не так скучно, как я. Скоро рождественские каникулы, осталось подождать всего пару дней, и мы с тобой умотаем к моей семье, а потом к твоей. Сказочно проведем каникулы. —Я очень этого жду. Оторвемся по полной. — уставши ответила я. Майк знал, как я устаю, и старался поддерживать меня каждый день напоминаниями о том, что все сложности когда-то заканчиваются. —А если придурок-лысеющая голова вдруг захочет тебя чем-то разозлить, ответь ему тем же, а еще лучше скажи, чтобы он купил себе дезодорант, —я понимала, о чем он говорил, но не ответила, а лишь улыбнулось от его слов поддержки. Майк умел поддержать даже в самые сложные периоды жизни. Это одна из причин, почему я его очень люблю, —Последняя статья про маленьких собачек с наркотиками в кармашке одежды – просто бомба. Я долго смеялся и представлял, как бабушки начнут косо смотреть на переодетых животных на улице. —О, Майк, ты прочел ее! — я была очень удивлена и польщена, — Я думала тебе неинтересно читать этот бред. — Мне интересно все, что ты делаешь, — Майк мягко улыбнулся. — Ладно, дамский угодник, я побегу, а ты еще поспи, —с приподнятым настроением ответила я, поцеловав своего парня на прощание. —Удачи тебе, Мел. Я люблю тебя.

***

      Следующим испытанием был общественный транспорт, а точнее огромное количество людей, спешащих, как и я, на работу. Большего всего на свете я ненавижу столпотворения, которые переходят в телесные прикосновения. Такую пытку мне приходится терпеть около тридцати минут, пока я не оказываюсь в нужном мне районе. Как я уже упоминала ранее, я, не изменяя себе, зашла в кофейню за завтраком навынос и отправилась в офис.       В начале моя работа в издательстве «Расцвет Астры» не имела никакого смысла. Я читала старые выпуски, письма читателей, журналы и газеты конкурентов, составляла отчеты. Как мне объясняли, это входило в план моей стажировки, к слову, неоплачиваемой. Спустя две недели мое терпение лопнуло, и я отправилась к главному редактору, чтобы все ему высказать. Это больше не могло продолжаться. Я хотела писать. Ну и зарабатывать деньги в конце концов. Я даже сказала, что мне уже не на что покупать еду. Это было ложью во благо. Майк тогда еще работал, и деньги на пропитание у нас были. Мой начальник смиловался надо мной и разрешил мне, как представителю молодого поколения, заняться колонкой, связанной с новостями. Он посчитал, что я смогу найти в интернете свежую информацию и легко адоптирую ее под наш журнал. И тогда я начала писать и получить зарплату.       У знаменитостей пенсионного возраста обычно не происходит ничего интересного, требующего внимания публики. Обычная семейная или уже, как бы грустно это не звучало, холостая вдовья жизнь, дети, внуки, собаки и отпуска где-нибудь на пляжах Италии. По этой причине моя колонка не имела успеха. Я пыталась высосать из обычной новости какой-нибудь интересный поворот событий, но ничего не выходило. Пенсионеры и вправду очень скучно живут. Чего стоит только найти хотя бы одно упоминание о них в СМИ. Я пыталась писать о звездах помоложе, но интерес у читателей терялся.       Но в один прекрасный момент я не поняла, что старики верят всему, что написано в газетах и о чем говорят по телевизору. Они не умеют проверять информацию в интернете, как их дети и внуки. Я начала выдумывать имена селебрити, рассказывать о ужасных выходках, и это сработало.       Долгое время я писала выдуманные, ничем не подкрепленные сплетни: про измены, тусовки, наркотики и алкоголизм пенсионеров-селебрити. Я выдумывала людей, которые намекали нашей газете, что у некоторых знаменитостей присутствует тяга к зоофилии, некрофилии, педофилии и многих другим развратностям. Наш журнал не называл имена звезд, а если и называл, то это были выдуманные мной персонажи. Старушки воображали описанного нами человека и ужасались. Тогда моя колонка взорвала. Журнал начали скупать все больше и больше бабушек и дедушек, чтобы скорее прочитать новую статью.       Наш главный редактор Шон Джефринс пропускал мою колонку в печать, часто смеясь и хваля меня за то, что я умею создать новости из ничего. Он представлял из себя худощавого, высокого человека возрастом около тридцати, с зализанными, грязными черными волосами вокруг лысины на затылке. Шон всегда отвратительно пах потом и подвалом. Джеф был очень счастлив. Его никому ненужный журнальчик вдруг начал приносить прибыль. И честно говоря, все шло гладко. Я практиковалась в письме, начала получать какие-то проценты, пока не случился этот жалкий разговор.       Характера Шон был скверного, он любил упоминать о своей власти в редакции, часто просил тратить на работу времени больше, чем имеется в сутках, а его любимым занятием было лишать своих журналистов премий за любую провинность. Это касалось и меня, пока моя колонка не взлетела, и он вдруг начал переживать, что я со своими успешными статьями уйду в журнал к конкурентам, где мне будут платить больше. Джефринс стал со мной очень любезен, проявлял внимание и делал комплементы моей внешности и моим работам. Но я понимала, почему он это делает.       Извините, я снова отвлеклась. В 8:00 я, как всегда, уже была в нашем убитом офисе, пахнущем сыростью и крысиным пометом. Шон уже был на своем рабочем месте. Он был самым пунктуальным человеком, которого я когда-либо знала. Часто меня даже не покидала мысль, что он вовсе не уходит домой, а только делает вид, дожидаясь, когда мы уйдем, чтобы вернуться в офис и улечься на кушетку в главном зале. Шон был настолько скуп, что я верю в это на девяносто девять процентов. Утром того злополучного дня он позвонил мне на сотовый и вызвал к себе в кабинет, очень пафосно и манерно, как звонят боссы в фильмах своим подчиненным по внутреннему телефону. Однако это было очень смешно, потому что внутренних телефонов у нас нет, а его офис находился чуть ли не за стенкой от меня. На сотовый он никогда не звонил, а просто выглядывал из кабинета и что-то командовал.       Многие в офисе в это утро смотрели на меня косо, то ли с сочувствием, то ли с пренебрежением. Тогда я не предала этому значения. Многие в то время косо смотрели на меня из-за моих статей. Кто-то на собрании даже высказывался о том, что я обманываю старушек и обворовываю их на деньги. Я же считала, что приношу старушках море удовольствия выдуманными историями карикатурных героев. Читая колонку, они могли сравнивать свои жизни с жизнями других более богатых людей и радоваться тому, что их не испортили деньги и власть.       На работе у меня не было близких друзей. Все мои коллеги возрастом около сорока, а некоторые даже и старше. Это и понятно, ведь именно такие люди знают, что нужно пожилому поколению. Единственной моей отрадой была Джесс. Ей было около тридцати, а ее работа заключалась в поисках анекдотов на просторах интернета. По этой причине она всегда была в приподнятом настроении. Моя повседневность и так была серой, чтобы общаться с такими же недовольными людьми, как я, поэтому в качестве друга я выбрала себе именно Джессику. Да и мы были близки по возрасту и могли найти много общих тем для разговора за ланчем.       Кхм-кхм…так вот, положив трубку, я вошла в кабинет к Шону. Он одним жестом пригласил меня присесть напротив на старый дешевенький стул, сделанный из искусственной кожи, которая с годами потрескалась и кусками прилипала к колготкам и платью. Ах, да чуть не забыла, в офисе имелся обязательный дресс-код - платья и каблуки. Конечно, это не распространялось на мужскую часть коллектива. Чем короче платье, тем чаще он заставлял тебя заходить к нему в кабинет для какой-нибудь мелочи. Он указывал на опечатки, часто старался внушить, что какие-то мои фразы лучше переделать или убрать совсем.       В такие дни я наматывала километры по офису от своего стола до кабинета Шона. Да, он был тем еще извращенцем. Сначала я не понимала его выходок, пока Джесс, которая работает в этом журнале больше года, не намекнула мне на то, что в платьях с длинной ниже колена ноги совсем не устают. Так и получилось. Я начала носить мешковатые вязаные платья, и он будто бы совсем забыл обо мне и о моих опечатках, а новые идее по поводу статей перестали приходить в его голову. Порой он даже не хотел меня видеть, выгоняя из кабинета, когда я задавала ему вопросы.              Вернемся к разговору. Я присела, выдохнула и приготовилась к его речи. Он долго молчал, читая что-то на листе А4. Я знала, что он тянет время не по той причине, что он занят очень важным делом, а по той, что хотел выглядеть в моих глазах серьезным занятым начальником. Таким способом он думал, что добьется от меня уважения. Спустя минуты три полной тишины он положил лист перед собой на стол, провел рукой по своим жирным от пота волосам и, тяжело выдохнув, начал: — Слушай, Мел, — в отличие от образа грозной скалы, который он из себя строил, голос его не был так тверд, а наоборот задрожал, как только он начал говорить, —Вчера мне звонил мистер Брукс, обрисовал одно очень неприятное происшествие.       Мистер Брукс – это человек, имеющий деньги для поддержания этого жалкого журнальчика. Кто-то говорил, что он очень влиятельный бизнесмен и ему абсолютно плевать на то, что творится в его издательстве. А кто-то, наоборот, утверждал, что он держит строгий контроль за тем, что уходит в печать, так как его журнал читает его пожилая мама. Я видела мистера Брукса всего один раз, когда он заезжал что-то отдать Шону и заодно проконтролировать рабочий процесс. Задержался он в офисе всего на пять минут, не поговорив ни с кем, кроме главного редактора.       Шон молчал, мялся, боясь приступить к главному. Меня сразу насторожило такое поведение начальника, который никогда ни с кем не церемонился. — Я слушаю, Джеф, —прерывая тишину, выдала я, называя Шона его прозвищем, которое кстати ему очень нравилось, потому что оно было созвучно со словом «шеф». —В общем, нам грозят судом за одну из твоих статей, —он тяжело выдохнул, словно все это время держал легкими огромный булыжник, пытаюсь спасти внутренние органы. Его трясущаяся нога выдавала накопившуюся в нем тревогу. —И кто же это? —спросила я, но в отличие от главного редактора, сидящего передо мной, без дрожи в голосе от переживая об услышанной новости. Если честно, мне было абсолютно плевать, что на мою статью подают в суд. Я, как автор этих статей, знаю, что там не к чем прикопаться.       Мы всегда после статьи ставили мелко написанный дисклеймер: "Вся информация, представленная в этой статье, является вымышленной. Любые совпадения с реальными событиями или людьми — это случайность. Статья создана в рамках художественного произведения или для развлекательных целей." Да и завуалированность и метафоры — мой конек. Если какая-то звезда подумала о себе, то это лишь ее проблема. —Личность очень серьезная, и я бы на твоем месте забеспокоился. «Да ты и так» — подумала я. —К чему ты клонишь? Пусть хоть Папа Римский, им придется хорошенько попотеть, чтобы доказать нашу вину. —До суда может и не дойти, но для этого тебе нужно публично извиниться и со следующего выпуска… — вдруг он снова замешкался. Я поняла, к чему он клонит. —Мне придется тебя…—он все никак не мог закончить предложение. —Ты отстраняешь меня? Серьезно? —Да, именно это я и хотел тебе сказать. — он снова тяжело выдохнул. —Слушай, Шон, если ты так переживаешь о том, что репутация твоего журнала пострадает из-за такого журналиста, как я, то расслабься. Пенсионеров устраивает содержание моих колонок. Ты видел, сколько писем они отправляют, благодаря нас? Ты читал, сколько радости им приносят эти сплетни? —Клевета — это незаконно, Мел. Это знают все. И если дело дойдет до суда, то нас прикроют.       Для меня остается удивительным тот факт, что Шон так держится за эту должность в этом жалком журнале. У меня иногда возникали подозрения, что он забирает деньги работников себе. Мистер Брукс выделает определенный бюджет на месяц, но так как в офисе работают люди официально не трудоустроенные, то и фиксированной заработной платы у них нет. Шон просто пишет в отчетах, что все деньги переданы работникам, а сам лишает их какой-то доли. Все очень просто. —Но ведь никакой клеветы там нет. Ты сам это знаешь. Мы пишем дисклеймер, а если этот «серьезный» человек подумал на себя, то пусть попробует доказать, что мы ссылались на него.        Я была уверена, что он не отдаст писать эту колонку кому-то другому. Никто в этом здании не напишет новость лучше меня. Я отличный кадр. Поднять с колен журнал для вязания было просто чудом. Думаю, даже мистер Брукс это понимал. —Тебе стоит извиниться. Возможно, даже при личной встрече с этим человеком, — он посмотрел на меня глазами полными надежды, и меня осенило. —Боже, Джеф, ты ведь устроил этот спектакль с разговором в кабинете не потому, что хочешь узнать мое мнение об сложившейся ситуации, а потому что ты надеешься, что весь удар на себя возьму я? Ты просто не хочешь сам извиняться, как главный редактор журнала, подставляя свой зад! Если бы не эта просьба в публичном унижении, ты бы просто выпнул меня отсюда и дело с концом. Напомнить тебе, что вся редактура проходила через тебя, и ты был за то, чтобы публиковать это? —Я не знал, что это все вранье! —чертов лжец. —Ты ведь сам понимаешь, что ни в одной новости ни разу не упоминались имена конкретных звезд. Это все художественный вымысел. Вам стоит просто пойти на переговоры. Ни один юрист не сможет найти нашей вины в этих статьях. Мы просто пишем маленькие истории для бабушек, не более.             Я, к слову, тоже имела вымышленное имя. Никто из ныне живущих не знал, кто пишет эти статьи. Я писала под псевдонимом, которые нигде не был заверен, как мой личный. Я придерживалась образа человека-шпиона, вскрывающего все тайны закрытой тусовки звезд пенсионеров. Я была инкогнито. Поэтому вся ответственность легла на плечи главного редактора. —Дело ведь не только в извинении, — он замешкался, и я поняла, что он лжет. Было видно, что Шон сдерживал свой стервозный характер, боясь спугнуть меня. Конечно, он боялся публичной порки, направленной в его сторону, —Они потребовали, чтобы мы выступили на камеру перед телевиденьем, признали все свои ошибки, а потом закрылись, либо уволить виновного. —И ты решил уволить меня? —Да, этого потребовал мистер Брукс. Он сказал, что это поможет урегулировать конфликт. Но самое важное – это извинение. И снова это слово. —Я правильно понимаю, что ты хочешь заставить извиняться мелкого журналиста, чьи статьи ты пускал в печать? А может заодно и тебя уволим, раз ты допускал это? —Прекрати нести этот бред, Грейс! —он вдруг запереживал. —Я все еще твой начальник. Ты не имеешь права так со мной общаться. Если ты будешь продолжать идти на попятную, то нашей редакции придется дать СМИ имя конкретного человека, который должен принести извинения. —Хочу тебе напомнить еще кое-что, — тихо продолжила я, хотя сейчас понимаю, что нужно было, не стесняясь, кричать, чтобы об этом слышал весь офис, —Меня не существует, Джеф. Хочешь рассказать СМИ о незаконности найма сотрудников? Может мне стоит прямо сейчас позвонить в налоговую? —Хватит, Мелия! —он вдруг вспылил, встал изо стала и начал расхаживать взад-вперед по комнате два на два метра. Однако в его словах не слышался гнев, только отчаянье. — Наш журнал сделал все, чтобы ты имела хоть какой-то вес в мире журналистики. И после всего этого, так ты с нами поступишь? Мы, сотрудники, должны стоять друг за друга горой. Виновный должен признать вину, а не подставлять остальных! —Все, хватит, Шон! Не устраивай сцен. Еще одного моноспектакля я не вынесу. Весь успех, который сейчас имеет этот жалких журнальчик — моих рук дело. И не смей это отрицать. И, к тому же, ты слишком серьезно воспринимаешь эту ситуацию. Тебе не нужно выходить на площадь города и кричать о том, что ты извиняешься за все слова журнала, направленные в сторону звезд. Не нужно плакать и падать в ноги, вымаливая прощение. Все, что тебе нужно, это пойти к этому важному человеку и извиниться от лица всего издательства, клянясь мамой, что там не было ни слова о нем или его семье. Покажи ему наш дисклеймер, чтобы он наконец успокоился. —По-твоему это никак не отразится на нашем журнале? Это просто уничтожит все доверие читателей. Нам придется закрыться. —Да кто говорит о публичном признании? Возьми уже наконец все в свои руки: купи дорого алкоголя, приди к нему на встречу, выпейте с ним за стаканчиком виски и расскажи ему о нашей работе. —Ну уж нет! Это ты пойдешь и все сама расскажешь, а если нужно, то и перед телевиденьем извинишься. — А я тебе еще повторяю, что в этом виновата не только я, но и ты, соглашаясь каждый раз печатать бред сивой кобылы наподобие статей о каннибалах-рокерах. Ты ведь тоже подкидывал идеи, Шон. —То есть извиняться ты не собираешься? —Только если перед тобой, что заставила тебя так изрядно вспотеть от этого разговора. Все, что я могу, это написать статью, в которой раскрою все карты этого журнальчика, в том числе и об смердящем начальстве! Но, боюсь, тебе это не понравится, и все равно придется взять все в свои руки и переписать! — вскипела я и, вскочив, направилась к выходу. —Что ты только что сказала? Смердящем? Да я сделаю так, что тебя никуда больше не возьмут в этом городе! Все будут знать, что это ты писала клевету о честных людях! —кричал мне в след Джефринс, демонстрируя всему офису свои ораторские способности. —Давай, Джеф, и я натравлю на твою шарашкину контору налоговую. Тогда и посмотрим, загнется ли твоя жалкая газетенка от извинений за клевету в статье или от того, что у тебя нелегально работает половина персонала. Или мне стоит намекнуть мистеру Бруксу, куда уходит ежемесячно треть его денег? —я кричала это, находясь по средине офиса, и меня совсем не беспокоили эти серые удивленные лица.       Мне было общим счетом плевать, о чем они думают. Что-то мне подсказывает, что они испугались точно также, как и Шон, услышав об угрозе рассказать все налоговой, а может, наоборот, обрадовались тому, что я собираюсь рассказать мистеру Бруксу о несправедливости выплат заработной платы. Этого я никогда уже не узнаю, так как больше никогда не переступлю порог этого офиса и никогда больше не увижу этих людей.       Офис был крошечный. Мне потребовалось развернуться и сделать семь шагов, чтобы дойти до выхода, и я вышла за дверь, оставляя за собой разъяренные крики потного начальника-извращенца. Диалог на этом, к сожалению, или, к счастью, был завершен, а я отправилась на улицу вдыхать свежий воздух свободы.