fixations

      Инхо знает, что его действия можно описать как одержимость. Нездоровая, невыносимая одержимость. Он мечется между двумя крайностями, пролистывая камеры в надежде поймать Кихуна хотя бы краем глаза — его разговоры с другими игроками, его сон, его обед, всё что угодно.       Он держится за остатки того, что может получить. Его первоначальная идея привести Кихуна в эту самую комнату, где он сейчас сидит, и смотреть оставшиеся игры вместе с ним провалилась в ту же секунду, как он это предложил. Пожелания Кихуна были банальны и просты — убить его или отправить снова в игру до начала утреннего голосования.       Инхо вглядывался в него сквозь решётку маски, небрежно держа револьвер, и после кивнул. Он развязывал его так нарочито медленно, сопровождая каждый узелок намеренным желанным касанием тела. Брал от последнего момента с ним всё. — Лучше бы ты не возвращался снова в игру, — вспоминает Инхо свои слова, когда, сидя на коленях, развязывал верёвки на ногах Кихуна. Сначала на щиколотках, потом поднимался выше к коленям. Кихун терпеливо ждал, когда он развяжет последний узел, и лишь затем ответил: — Почему? — глупо спросил он.       Инхо трепетно сжал пальцы на шее Кихуна, прямо под челюстью, на такой мягкой и нежной коже, и бережно потянул его вверх, поднимая с дивана. — В таком случае ты мог бы быть моим.       Инхо отлично помнит, как на лице Кихуна отразилось сразу множество эмоций. Начиная со злости и отвращения, заканчивая любопытством и заинтересованностью. Будто бы он осознал что-то, что пытался разгадать всё это время. — Вот ради чего всё это? — вопрос, на который Инхо так и не ответил.       Инхо не надеется когда-либо узнать, что творилось в голове Кихуна в тот момент. Не надеется встретиться с ним когда-нибудь снова. Ёниль мёртв — Кихун даже и не догадывается о его тайной личности, — а Кихун опять в игре, опять на нарах рядом с группкой спящих игроков. Он сделал свой выбор, и Инхо его уважал.       Он переключается на ближайшую к Кихуну камеру и делает глоток горького виски. За дверьми общей комнаты сторожат солдаты в масках, чтобы остаток ночи прошёл спокойно, но Кихун всё равно начеку и охраняет покой окружающих его игроков, привычно нахмурившись. Инхо уверен, что это привычка, выгравированная на задворках его сознания, и он прекрасно её понимает. Он тоже не мог спать, особенно в первое время нахождения в шкуре Ёниля, осознавая, что любая секунда уязвимости может стать последней.       Однако различие между ними в том, что Кихун переживает за остальных, а за себя в самую последнюю очередь. Даже потеряв Джонбэ, он оберегает остаток игроков. Со своей смертью он уже смирился.       Глаза Кихуна бегают по комнате, но вскоре он, будто бы почувствовав на себе чужой взгляд, останавливает взор прямо на камере, выведенной на большой экран перед ведущим. У Инхо перехватывает дыхание.       Жалок. Одержим.       Кихун пялится прямо в камеру с нечитаемым выражением лица. Он смотрит, и Инхо бросает в жар. Он привык к этой похоти, нужде, но она всё так же сносила всё на своём пути, выбивала его из колеи. Делая очередной глоток виски, он откидывается на спинку кожаного кресла и смотрит в ответ.       Неожиданная самодовольная улыбка, расплывшаяся на лице Кихуна, застаёт Инхо врасплох. Кихун знает, он должен знать, что ведущий наблюдает.       Кихун расслабляется на своей постели, опершись спиной о стену. И Инхо наблюдает за его движением, наблюдает за тем, как он оглядывается на спящих, наблюдает, как он целенаправленно опускает руку на пропитанную кровью футболку. Свет в комнате выключен, но ночного видения камеры хватает, чтобы поймать следующее действие Кихуна — дразняще медленно тянет край футболки вверх, другой рукой касаясь обнажённого торса.       А дерзкий взгляд, который вскружил Инхо голову, всё также устремлён в камеру.       Инхо наблюдает, как он ведёт пальцами по груди и останавливается у соска. Он ловит момент, когда они касаются чувствительной зоны, и Кихун приоткрывает рот, закатывая глаза на долю секунды. — Оу, — тихо выдаёт Инхо. Жар приливает внизу живота, желание окутывает его с головой, но он не может оторвать глаз от экрана.       Где-то в мыслях он прекрасно понимает, что всё это лишь игра. Только он не уверен, в чём её цель — в чём заключается победа, и каков главный приз? Микрофон камеры ещё не уловил какой-либо звук, но Инхо, видя вздымающуюся грудь Кихуна, представляет его тяжёлое дыхание, срывающееся с приоткрытых губ.       Тем временем рука Кихуна двигается дальше — вниз, к поясу штанов. Край футболки, который он продолжал держать на груди, слегка скатывается, оставляя обнажённым только один сосок, и Инхо заворожён открывающейся ему картиной. — Этого ты хочешь? — доносится голос Кихуна, а глаза снова останавливаются на камере. Говорит он тихо, шёпотом, но достаточно громко, чтобы ведущий услышал его по ту сторону объектива, и Инхо улавливает в его голосе такое же напряжение, сдавливающее его собственную глотку.       Он кивает, понимая, что Кихун всё равно его не видит. Он хочет. Сильно.       Рука Кихуна сползает под резинку штанов, и с губ Инхо срывается судорожный выдох. Чтобы освободить дрожащие руки, он отставляет стакан с алкоголем на столик, ёрзая в кресле. Он слегка раздвигает ноги, и грубый материал костюмных брюк удачно трётся в паху.       Между тем на экране Инхо замечает, как Кихун приспускает ткань спортивок и обхватывает ладонью член. Он звучно шипит, но тут же прикусывает губу, вероятно, чтобы не разбудить соседей. Всё это время он не сводит затуманенных возбуждением глаз с камеры.       Инхо непроизвольно двигает бёдрами, желая больше касаний, больше ощущений. Наконец, он тянется рукой к молнии и надавливает с гулким стоном.       А в общей комнате Кихун медленно водит по органу рукой, прикусывая губу, предоставляя всего себя на потеху ведущему. Инхо может слышать его глубокие вздохи, совсем приглушённые стоны. Вид Кихуна, сдающегося рискованному наслаждению, заставляет Инхо громко сглотнуть.       Дрожащей рукой он расстёгивает молнию брюк и следует примеру Кихуна, сжимая ладонью собственный член. Из колонок доносится очередной довольный полустон, и Инхо кажется, что он может кончить только от этого звука — всего двух-трёх касаний под сладкий срывающийся голос Кихуна было бы достаточно для его удовлетворения.       Он не позволяет себе двигать рукой, не во время постановочного шоу Кихуна на камеру.       А Кихун громко вздыхает, глухо ударяясь головой об изголовье нар и возбуждённо закатывая глаза. Его рука теперь двигается резче, бёдра вторят её ритму, подводя его к самому пику.       Инхо всё же, не торопясь, проводит рукой по всей длине члена. Ему ужасно, до боли хочется больше. Он шипит, сжимает чуть сильнее, и наблюдает, как Кихун растворяется в удовольствии. Постанывая, жалко хныкая в тёмной комнате, ублажая себя рукой. Инхо представляет, как бы он сам касался его, сам заставлял его стонать, а затем представляет ладонь Кихуна на своём члене. Эти грубые движения, вместо своих.       Инхо тяжело дышит, не в силах оторвать глаз от экрана, и вторит скорости руки Кихуна, теряясь в ощущениях.       Кихун распахивает глаза, потемневшие, со скопившимися слезами в уголках. Инхо наблюдает за его кульминацией, как он шипяще стонет, широко открыв рот, и слышит тихое: «Ёниль», сорвавшееся с его таких прекрасных губ.       Инхо замирает, чувствуя сладостную растекающуюся горечь в груди, и следом изливается на руку и брюки с неожиданным, болезненным стоном. Веки тяжело опускаются на глаза, пока он делает несколько судорожных вздохов, чтобы успокоить дыхание.       Кихун по ту сторону экрана вытирает ладонь о простынь, обратно натягивает штаны и поправляет футболку. Бросив последний издевающийся взгляд на камеру, словно говоря: «Это всё твоя вина, ты это начал», он отворачивается.       А Инхо отходит от оргазма, видя перед собой на экране спину Кихуна.