Раскол или всё же единение?

Рам всегда был уверен, что вызвать в нём эмоции такие банальные, как ревность, просто невозможно. Он не позволял себе сближаться с кем-либо, если это означало стать ближе, чем того обязывал его долг, как носителя воли самой Тёмной Матери, её избранного. Но сейчас отчего-то в этой чёртовой Англии он был готов засомневаться в своей непоколебимости. Тёмные, почти чёрные, змеи опутывали его душу, ползя по сердцу и медленно обвивая его в тиски так, что лишний удар собственного сердца отдавал непреодолимой болью, разрастающейся по всей грудной клетке. И посмотрите, самое очаровательное в этой ситуации было осознание, что это не знак свыше, не наказание Тёмной Матери за упущенное им предзнаменование от неё, не причинение физической боли — нет, даже не милая Госпожа Шарма вызвала у него такие странные эмоции, а лучший бывший друг — Эрит Тхакур, бросившийся на шею англичанину и с дурацким румянцем на щеках пытающийся всучить ему конверт с адресом резиденции. Но вместе с болью приходила и ярость, он был настолько зол этим поступком, что Эриту следовало бы не появляться до конца дня перед его глазами и точно уж не заводить хоть какой-то разговор. На самом деле он прекрасно знал этого человека, обладающего столь по-странному добрым сердцем, что, увидев такое его состояние, не смог бы держать язык за зубами, к сожалению или к счастью. Их связывало многое в прошлом, но столь же многое отдалило уже в настоящем. Дубей не будет скрывать, что возможно доля его вины в этом была. Но странные поступки наследника семьи Тхакур рождали целый рой противоречий, перевешивающих в его разуме к чаще «не доверять». Правда стоит отметить в этот раз Эриту удаётся его удивить, он сохраняет непривычную горделивую осанку и полное равнодушие, которым пользовался, лишь когда дюжина собиралась в полном составе с теми, кому тоже нельзя доверять, или когда англичане набежали на первый приём дорогой Деви. — Ты что-то хотел, Рам? Прожигаешь меня взглядом достаточно долго, — этот грубый тон с нескрываемым пренебрежением и лёгким нападением.? Не были свойственны мягкому и ранимому обладателю сизых глаз. Да если говорить честно, то Тхакур не позволял использовать такой тон по отношению к нему за исключением случаев, когда был против его выходок или идей, но всё равно даже тогда раскаивался и быстро смягчался. Сейчас же перед ним действительно стоял «белый тигр» во всём его величии. — Ты своими выходками ставишь под вопрос безопасность всей делегации и своей семьи в первую очередь. Твоя игра в дипломата с этими англичанами зашла слишком далеко, я начинаю чувствовать твой интерес. Не забывай про долг, — чужие уста неожиданно растягивается в разочарованной усмешке, сквозящей ощущением, будто его компания и советы неприятны собеседнику. — С каких пор тебя начала интересовать моя жизнь? Мне казалось, ещё на корабле мы выяснили всё, упаси меня от своих нравоучений. Уверен, что госпожа Дивия Шарма-Де-Клер с радостью выслушает тебя в свободное время. На такой странной и грубой ноте их разговор обрывается, потому что младший не даёт ему что-либо ответить, проходя мимо и направляясь к своим спальням, ни разу не обернувшись даже. К своему удивлению, Рам замечает, что смотрит вслед, оставаясь смотреть на месте и вспоминая тот… Случай, о котором упомянул брахман. Тогда они лишь направлялись на скором корабле в Англию, взвинченные от новостей, что предзнаменование Деви исполнилось и её едва-едва удалось спасти. Эрит в последний момент высказал желание ехать, что было встречено с поддержкой со стороны Видии Басу, которая ничего не делала просто так и прекрасно была осведомлена, что Тхакуры были неразлучны с Дубеями, а в условиях их разногласий с Раджем было ещё более странно, что львица так легко отпустила наследника «белых», учитывая, что он мог бы направлять письма обратно в Индию, раскрывая странные преследования Дорана. А психическая неуравновешенность тёмноволосого в его адрес на фоне последних событий — все эти громкие высказывания, что он увлекся госпожой Шарма, замечания, осуждающие взгляды и странные обиды, которые в следующую же встречу вновь превращались в нежную улыбку и мягкое «дорогой друг», — не могли не казаться странными. Вопрос оставался лишь в том, когда всё дойдет до крайней точки кипения. Так, впрочем, и случилось в ту ночь. Эрит шлялся по палубе подобно призраку, пытающемуся вечно что-то разузнать, правда сам так и не понимая, что именно его интересует. А он, давший себе обещание следить за другом, не мог не позвать молодого человека на разговор наедине ото всех. Это не выглядело бы странно для той же Сарасвати или Дорана, так как они часто позволяли себе уединиться в окружении благовоний, катастрофически опаздывая на собрания, чтобы просто поболтать, но со временем в связи с какими-то обстоятельствами встречи сошли на нет. Младший Дубей не знал почему, наверное, дело было в загруженности. — Рам, всё хорошо? Ты отправил эту странную записку, хотя мог спокойно подойти и пригласить меня. Неужели снова мигрени мучают? — черты чужого лица были столь мягкими, плавными и нежными, что зачастую засомневаешься, что они могут быть отданы мужчине, и тем менее вероятным будет казаться, что под ангельским ликом скрывается предатель. — Нет, мигрени нормальны, всё как всегда. Счёл, что так удобнее будет пригласить, поэтому написал. Зачем ты, вообще, решил поехать с нами? — вопрос кажется что-то задевает в струнах души напротив, потому что серебристые глаза начинают бегать по комнате, а сам Тхакур заходится в слабом кашле, переходящем в смех. — Естественно, я переживаю за Деви. Она моя подруга настолько же, насколько для вас всех. Хочу быть рядом, когда она придёт в себя. — Нагло врешь, дорогой друг, — на этом слове он неосознанно делает особый акцент, переходя на низкое шипение, — Всё, что угодно, кроме этого. Ты вынес мне мозг подозрениями в особом отношении к ней, совершенно не думая о тяжкой судьбе, возложенной на неё. — Рам, я…. Я просто не могу тебе сказать. Это просто личное. Ты же знаешь меня, я бываю странным. Похожу и успокоюсь, как и всегда. Надеюсь, обстановка Англии и ты неподалеку сможете помочь мне собраться с мыслями. — Ты подозрителен, Эрит, мне не кажется, что твоя компания необходима нам. Либо ты напрямую говоришь, либо, клянусь именем Кали, не дам сойти с корабля. — Почему ты так поступаешь со мной? — чужой голос неожиданно становится на несколько тональностей выше, а смуглая рука хватается за собственное шервани, оттягивая его в попытке сделать хотя бы вдох, — Я понимаю, что тебе стыдно говорить, даже стоять рядом со мной, с недавнего времени, но подозрения? Серьезно, Рам? И это после всего того, что нас связывало? Хочешь правду? Хорошо, я ощущаю снедающие меня чувства, когда понимаю, сколько внимания ты уделяешь Дивии, но я пытаюсь душить их. Мне изначально не стоило ни на что надеяться, вмешиваться, но я подумал, что может у нас получится за пределами Бенгалии откатить наши отношения к прежней стадии? Я не хочу тебя терять, я не могу тебя терять, Рам! Чужую тираду, смешанную с непонятной болью, он слушает, не издавая ни единого звука, стараясь не обращать внимания на жжение в скрытым под повязкой глазе — наверное, остаточная плата за воскрешение их дорогой подруги. Лишь когда в просторной каюте становится тихо, а единственным источником звука становится прерывистое дыхание младшего, Дубей подаёт голос: — Прекрати, твоя детская ревность не подходит наследнику одной из самых влиятельных семей Дюжины. Это единственные слова, которые он говорит в тот вечер, даже не обернувшись, когда покинул комнату. Не увидел хрустальных слёз на лице друга, не распознал горькую обиду, которую нанёс самому нежному и чистому в их компании сердцу, не вспомнил детского, глупого, но важного обещания: «Как существует две руки шактизма, прославляющих правление Богини Кали — Дакшиначара и Вамачара, так существуют и два тигра — белый, подобно рассветному солнцу, и красный, подобно кровавому закату, чьи судьбы до самого конца неразлучны». Почему-то сейчас именно это приходит ему на ум, а собственные слова кажутся излишне грубыми и резкими. На задворках сознания неожиданно мелькает и странная мысль, что Эрит никогда его ни о чём не просил, зато чужие просьбы выполнял с охотой, отдаваясь делу со всей душой, несмотря на то был ли занят, были ли возможности. И единственное, что попросил у него Тхакур более чем за двадцать лет дружбы, — это остаться его другом. Самое простое, что может быть на свете, и то, что он не смог выполнить, отмахнувшись, будто распинающийся перед ним был мошкой. Он проглядел, когда Эриту стала чужая сторона, чужая культура, чужие люди ближе родины и друзей, когда он окончательно откололся от них, что и подтвердил своим письмом сегодня. Деви в свою очередь играла роль влюблённой невесты, готовой быть с Лордом до самого конца, а обладатель каштановых волос по-настоящему верил в это, считал так, что английская сторона ближе. Но откололся ли Эрит? Или они сами откололи его от себя? Нет, хах, что за глупости. Никогда не оправдывай другого человека за его поступки… Это не твои слова, Дитя Моё… Сначала разговор, а после и внутренний диалог оставил за собой странные ощущения неправильности всего происходящего, но времени оставалось не так много, вскоре им надлежало вернуться в Калькутту и приступить к обязанностям. Рам пытался убеждать себя, что, вернувшись, всё встанет на свои места, а взгляд единственного видимого изумрудного глаза скользил по стройному телу, облачённому не в чистейшие белые одеяния их родины, а в неуместный и слишком официозный английский костюм, заказанный ими лишь по случаю бала, который уже прошёл и необходимость носить все эти неудобные вещи отпала сама собой. Ему хотелось насмешливо спросить, что же происходит и почему же брахман изменяет их традициям, но, припоминая их разговор и не желая ставить в известность окружающих о небольшом конфликте, возникшем между ними, Рам умолк, позволив себе лишь тряхнуть головой в сторону в попытках отогнать непрошеные мысли. Присутствующая накануне начала нового дня Сара была слишком внимательной и что ещё хуже любопытной девушкой, не собирающейся держать остренький язычок за зубами во имя безопасности своих дорогих друзей. Тем не менее Дубей предпочёл сделать вид, что его взор упустил зажёгшиеся интресом женские омуты. Тхакур же и вовсе плавал в прострации, выбравший место напротив возможной будущей невесты, но смотрящий, будто бы сквозь нее. Гордую Басу такое поведение явно не устраивало, а отсутствие любимой подруги, возможно и не только подруги, вынудили возникнуть желанию лезть в голову мужской части делегации. — Эрит, от тебя с каждым днём всё меньше слов, но всё больше действий в адрес того господина блондинистого. Вчера вечером ты нас всех удивил, — брахману хочется фыркнуть на эту «аккуратную» подводку к очередной провокации, но он позволяет себе лишь закатить единственный зелёный глаз и сделать глоток горячего кофе, пока Эрит неожиданно приходит в себя, устремляя на подругу несколько удивлённый взгляд. — А? Прости, я кажется упустил то, что ты говорила. Оск… Господин Фицуорин? Мы стали хорошими друзьями и, он единственный заставляет меня чувствовать себя не так одиноко, потому закономерно, что я решил пригласить его в свою резиденцию. Он с большим интересом отнёсся к нашей культуре, мне будет радостно вести его в курс дела и показать на примере, по возможности. — Сара издаёт удивлённое хихиканье, предчувствуя чем же сможет поделиться с Деви, когда они вместе будут собирать вещи. Но прилив энтузиазма прерывает звон чашки, которая смуглой рукой ставится излишне резко при всей природной лености Дубея. — С каких же пор в тебе появилось желание проводить «тёмные» ритуалы, особенно в своей резиденции? Я чего-то не знаю, друг? — тц, и вновь обращение начинает отдавать чем-то насмешливым, ему уже хочется вновь глотнуть горьковатой жидкости и кинуть равнодушное «хотя это и не важно», но, к его удивлению, Эриту сразу находится чем ответить. — Должно быть в последние недели перед отъездом ты и впрямь крайне много всего упустил. Господин Вайш был благосклонен и помог в познании нового богослужения, лично направляя мои действия, — густые брови подлетают вверх, а рука сильнее сжимает тонкую чашу, которая еще чуть-чуть и точно бы лопнула из-за него. Басу же хмыкает на такого «нового» Эрита и с интересом склоняется, не вмешиваясь в разговор двух тигров, но явно подслушивая его. — Никогда не доводилось слышать, чтобы ты звал Аватара Порядка столь фамильярно. Англия берёт в тебе свое. — Не понимаю, о чём ты, господин Дубей. Многоуважаемый Махадева позволил мне, было бы неуважением пренебречь добрым расположением. Зачастую мне начинает казаться, что я… Стал неудобен тебе. Мы оба брахманы, Рам, в лучшие годы ты сам настаивал, чтобы я пристрастился и к правому пути для укрепления связи с Богиней. Что в тебе говорит, дорогой друг, — ответное обращение, которое все равно звучить гораздо мягче и отдает тщательно скрываемой печалью в своих последних буквах, когда слетает с этих пухлых губ, — зависть или гордыня? Впрочем, прошу меня простить, смею покинуть застолье, дабы успеть собрать вещи. Сара, прекрасно выглядишь в сари Дивии. С этими словами Эрит и впрямь покидает гостинную поместья, оставляя их вдвоем, младшая из близнецов отвечает весёлой улыбкой и благодарным за комплимент и внимательность кивком, лишь когда массивные двери захлопнуться за мужчиной, переводит пронзительный взгляд на Рама, умело делающего вид, что разговор себя исчерпал и он хочет тишины. Слова звучат с неожиданной серьезной укоризной и обещают новый приступ головной боли. — Жестоко обходишься с ним, тебе стоит прекратить. Сам же знаешь, что ничего хорошего быть не может, когда два тигра цапаются друг с другом. У нас сейчас и так сложно всё, а вы двое просто стремитесь усложнить всё ещё сильнее, — она отставляет узорчатую чашку подальше, показывая всем видом, что явно не позволит так легко соскочить с разговора, отделываясь сухим «всё нормально», — Что между вами произошло? И, не пытайся мне тут говорит, что ничего, не слепая — вижу. Эрит молчит уже несколько недель, а стоит разговору зайти о тебе, пытается быстро тему перевести, компании твоей более не ищет. Мне и подслушивать было не надо, чтобы знать, как часто вы оставались в спальнях друг друга, а теперь я уже и не припомню, когда он хотя бы гостил у тебя в резиденции, — на лице девушки неожиданно возникает улыбка, а ностальгический смех сам срывается с уст, вспоминая красное лицо сизоглазого, — Мне казалось, что ему в гостях Дубеев нравится больше, чем в родном поместье, хотя брата любит больше жизни. Неосознанно и его строгое, отстранённое лицо начинает украшать усталая улыбка, вызванная давними воспоминаниями, будто каждый из них уже пережил второе рождение и потихоньку забывает предыдущие воплощение. Но это было не так: они забывали только то, что не хотели помнить. Сейчас ему вспоинается лучзарная улыбка старшего из Тхакуров, когда он ещё был единственным наследником. На самом деле большую часть жизни они были полными противоположностями себя нынешних. В те времена младший брахман был излишне общительным и улыбчивым — нынешнюю мягкую и несколько сконфуженную улыбку невозможно назвать даже отблеском той яркой и несомненно красивой. При виде такой всегда хотелось растянуть губы в ответной, лишь бы она ещё чуть-чуть побыла бы видна простым смертным. Вообще всё напоминало какое-то чудо для Тхакуров, которые многие века были главными союзниками их семьи — их историю Рам мог практически преподавать. Для собственной династии, ещё не знавшей, что ребёнок будет одарён благословением Богини, он выступал облегчением ноши Раджа, которому было суждено встать во главе Дюжины, что неумолимо бы отнимало время от службы, второй главной обязанности Дубеев. А для Тхакуров было настоящим чудом в день его рождения узнать, что супруга главы рода беременна, ведь это был их первый ребёнок, а возраст соответствовал возрасту их с Раджем родителей, то есть такому, когда нижестоящие семьи уже смогли начать позволять себе насмешки, что вскоре «белые тигры» придут к упадку. Такого не произошло благодаря тому, что два брахмана родились на свет друг за другом. И темноволосый не может не признать, что его это устраивало, потому что его отстранённость была с ним на протяжении всех годов и особого стремления к знакомству с отпрысками иных семей он не имел. Его устраивало общество близняшек Басу, с которым они виделись не так часто, и Эрита, уже чуть позже присоединилась и Дивия. Младший наследник всегда знал, как вытащить его из скорлупы, чтобы он надолго не выпадал из реальности, был рядом, когда почили его родители, а Раджу стало не хватать времени быть рядом с ним, что привело к холодности меж двумя братьями, наверное, по этой причине в детстве было легче мысленно называть друга «братом не по крови, а по духу», и естественно был рядом, когда начались службы, а вместе с ними и мигрени. Объём работы у них был разный, но уравновешивался тем, что Раму предстояло познать все тонкости вамачары, коих было значительно больше, чем у дакшиначары, а Эрита обучали вести дела семьи, как будущему наследнику. И всё же была у этого юноши странная привычка либо ждать его допоздна, либо возвращаться каждый день в храм после собственных занятий, чтобы провести время вместе. А с гибелью его родителей появилась и та смешная особенность, о которой пару минут назад указала Сарасвати, Тхакур перестал покидать его резиденцию, чтобы всегда была возможность побыть рядом. Как он упросил своих родителей? То до сих пор оставалось для него загадкой. Когда же в последний раз старый друг останавливался именно у них, а не в поместье, предназначенном для сбора членов Дюжины? Наверное, если точно припоминать, то это было до злополучного случая с нападением, когда Деви потеряла брата и они обнаружили, что головная боль может иметь общий характер, будто связав их. После этих событий ему уже было вовсе не до приглашений потусоваться к себе. Его интерес захватила такая смелая и гордая одновременно, красивая, маленькая госпожа Шарма, только потерявшая брата и уже осознающая, что ей придётся стать во главе рода, научиться всему в стремительно короткий срок. Конечно, он был уверен, что Эрит всё поймёт и тоже посочувствует. Такого не произошло, точнее произошло, но не совсем так, как они оба то представляли, так медленно и начали отдаляться. Сначала по чуть-чуть, а потом пропасть росла с каждым появлением младшего, с каждым словом и просьбой, и инициировал всё это именно…. Он. — Калькутта вызывает Рама Дубея, — перед ним неожиданно появилась тонкая, но сильная рука, размавхивая из стороны в сторону явно в неоднократных попытках дозваться, и которую он отодвигает с тихим фырканьем, давая понять, что весь во внимании, — О, живой. А я-то думала тебя асуры уже успели утащить и придется как светскую барышню откачивать. — Сама иди к асурам, Басу. Я задумался. — Кое-кто научился думать? Я поражена. В последнее время мне всё кажется, что слова умный и рассудительный господин Дубей не про тебя, — на очередную издёвку со стороны девушки он лишь пренебрежительно хмыкает, будто показывая, что маленький ребёнок в её лице может успокоиться и мысленно уже хвалить себя за хорошую, как он думает выходку. — Когда были похороны родителей Эрита? — неожиданно спрашивает он, прерывая женский смех, сменяющийся серьёзным молчанием и уже более тихим и неуверенным: — …Если честно? Я не помню. Знаю, что Адитье было то ли три, то ли пять, а как прошли вспомнить не могу. Но мы ведь должны были быть на них, — Рам на размышления качает головой, в уединённой обстановке окончательно снимая повязку и открывая второй глаз. — В том-то и дело, что нас не было. Он похоронил своих родителей один. Наверняка тогда, когда прогуливал службу на протяжении месяца, — он устало прикрывает глаза, признавая неприятную истину, которая гасит маячащие раздражение от действий обладателя лунных глаз, — И не сказал ведь, а мы ещё поругались тогда, стоило ему явиться и застать нас с Деви. Прикопался, а я и вспылил. Не подумал, — улыбка медленно соскальзывает с лица длинноволосой, мычащей без привычных хитрых интонаций. — Помню. Мы с Деви в саду сидели, выбежал сначала Эрит, а после и злой ты. Испугались ауры вокруг тебя особенно. Ты ему что пощёчину влепил? Он за щеку держался. — Ммм, да. Он назвал Деви «юбкой, к которой я лезу». Осёкся правда, извиниться, видимо, хотел, но не знаю, какие асуры укусили меня, я был зол и… Вышло, что вышло, — Басу осторожно накрывает его руку своей и шепчет, будто если их услышит кто-то, её обязательно убьют, будто разбалтывать собралась самый главный секрет всего бытия, тем не менее, он не стоит того, чтобы избавить себя от спасительной темноты и даже из вежливости приоткрыть один глаз. — Не то время ты, конечно, выбрал. Там не только похороны были, я пошла за ним и… Ну тогда Эрит признался мне, что не подарит семье наследника не только по тому, что бесплоден, а что такой же, как я, «другой». Мы же тогда и спелись на самом деле, постыдно мне стало его дразнить, поклялись тайну хранить до самого конца оба. Вот только тебе и Деви рассказала. — Хочешь сказать он всё-таки…? — Да. Не перебивай меня, Асур глупый. Понимаешь теперь, из-за кого именно ему могли прийти такие мысли? Я была рада, что он поехал с нами, сначала думала у вас время будет разобраться во всём, помириться, но Эрит ещё после первой ночи сказал, что нет у вас шансов. Не знала, как подбодрить, всегда казалось, что ты как-то… Помягче с ним будешь? Ваши двусмысленности заставляли полагать, что и шансы вполне реальные. Хотя не мне осуждать. Тогда я ему и наговорила в шутку, естественно, что заарканит какого-нибудь английского красавчика. Он фыркал, как мог, морщился, отрицал, а тут наконец ощутил в первые к себе интерес, Деви — умничка, сообразила, подыграла и дала им познакомиться. Что сейчас на душе нашего дорогого друга мне неизвестно, но рада была за него. Всё-таки присматриваю за женишком, потому легче стало, когда увидела, что глаза его вновь сверкать начинают с этим Оскаром, вроде и интерес проявляет настоящий. Эрит сильный, не отчаялся, а забыть тебя сразу постарался, чтобы другом остаться. Но не нравится мне этот господин Фицуорин всё-таки, поняла на балу, дал попробовать ему опиум. А он ведь нежный, сам знаешь, доверит уже разбитое сердце, обманется и хуже станет. Его раздражительность, мне кажется, и так не тобой вызвана, точнее в каком-то смысле тобой, но не полностью, дрянь явно берет своё, — этот долгий рассказ вновь пробуждает тех змей, с которых и началось его странное состояние, только теперь они уже в открытую шипели, что нельзя отдавать Тхакура этому англичанину, который всё-таки неспроста ему не нравился, но более шокирующим был намёк Сары, что именно он был тем, кто заставил Эрита задуматься о нетрадиционности своей ориентации. Нет, это не было чем-то сверхъестественным, потому что у него уже мелькали мысли, что возможно его друг, избегающий внимания девушек, совершал это не от развившийся с годами стеснительности, а банально из-за незаинтересованности в них. Они столько раз засыпали вместе, и не было никаких двусмысленных жестов, кроме той странной ревности к Деви. А ревность по ходу была настоящей… — То есть ты утверждаешь, что он влюбился в меня, принял свою ориентацию, посчитал, что я его отшил, и теперь тусуется с этим подонком, потому что пытается не спалиться передо мной и остаться другом? — девушка закатывает свои глаза, будто устала объяснять по тысячному разу, почему же так важно следовать предначертанной дхарме, тихо цокая: «Если кратко, то да», — Сама не понимаешь, что звучит бредово? — Я уже начинаю жалеть, что рассказала тебе, серьёзно, Дубей, сейчас отхватишь, — он перехватывает руку, открывая оба глаза, странно горящих, что младшей львице откровенно не понравилось. У кого-то из Дубеев, носителей воли Тёмной Матери, загораются глаза? Значит, жди беды, это правило удваивается, если этим «кем-то» оказывается младший наследник. — Но, к сожалению, это слишком многое объясняет, и отдавать Эрита какому-то белоручке я не собираюсь. Он вернется в Калькутту с нами, оборвёт связи с этим господином Фицуорином и, наконец, перестанет вести себя так со мной. Пусть огрызается кому-то другому, а что делать с его этими чувствами — разберемся. Голубые глаза с лёгким волнением наблюдают за происходящим, а пухлая губа прикусывается, выражая сомнения перед тем, что должно произойти. Ей совершенно не казалось, что озвученный Рамом план принесёт пользу. Она не будет лгать себе, что подозревала, что характерная властность возьмет вверх, но где-то в глубине души тлела надежда, что мужчина предпочтет действовать… Более аккуратно что ли? Тхакур явно от такого может закрыться от них ещё сильнее, хотя, конечно, если ему нравится такая грубость, то она умывает руки. Странные же эти раджи, что с них взять, вот с Деви всегда легче. Но стоит отдать должное уже самому Эриту, они его недооценили. За всё то время, пока она вправляла мозги и призывала Дубея не отрекаться от друга, он взял и быстро покинул поместье, никого не предупредив, кроме слуги, который был закреплён за ним Лордом Де Клером. Холодный тон, содержащий сдержанную ярость, раздался в такой тишине, что, казалось, охватил ещё и все земли в округе. Вчерашнее выступление госпожи Шарма был забыт моментально, что уж говорить в тихом омуте наиболее опасные асуры водятся. Старший же отрекаться от задумки и не собирался, взмахивая рукой: — Я выдвигаюсь сейчас же. Мне не хотелось бы навещать этот проклятый дом, но необходимо переговорить с вторым духовным наставником. Дорога была медленной, а кибитка, казалось, раскачивалась даже сильнее обычного, что приносило раздражение. Ещё и забытая в пределах поместья повязка совершенно не способствовала улучшению его настроения. Но ничего, так будет даже действеннее показать, что именно с ним сделала эта выходка. Покажет, что пижону вроде этого Оскара никогда не занять его место, обладателя лунных глаз всегда будет тянуть к нему больше, чем к чужаку, по крайней мере, он надеется на это. Не мог Эрит так быстро сменить курс и остыть к нему, пускай в последнее время его действия тяжело было назвать «правильными». Нет, такие мысли сейчас совершенно не к делу. Ему следует держать себя в руках, ограничиваясь лишь кражей глупого брахмана, но влияние Тёмной Матери ощущалось излишне сильно. В венах, в его крови бурлило раздражение, желание причинить покусившемуся вред и вместе с тем огромное отвращение к таким жалким попыткам оборвать их связь, даже если это было сделано неосознанно, что он окончательно тоже не может утверждать. Наконец, показалось мерзкое поместье Суинфордов, в которое он, впрочем, приехал без приглашения. Ощущал ли он вину? Увольте, нет, конечно, потому, быстро соскакивая с платформы, он направился к массивным дубовым дверям, распахивая их одним движением, к поражению слуг, застывших подобно каменным изваяниям, находившихся в садовой части имения. — Господин, куда же Вы…. — Кто Вы? Разве хозяин ожидает Вас? Рама откровенно не волновало окружение и, если бы кто-либо из них был более шустрым и попытался его остановить, то непременно бы встретил сопротивление, а то и вовсе узрел, почему же семья Дубеев прозвана «тиграми». Он спешил, откровенно спешил, петляя по коридорам на одном лишь чувстве, ведомый Богиней, которой явно доставляла удовольствие ситуация, в которой оказалось её дитя. И как раннее, так и сейчас, она его не подвела — уже вскоре послышались шепотки, до боли напоминающий этот наигранно невинный голос его жертвы Оскара. — …Я понимаю твои чувства, господин Тхакур, и… Принимаю. Мне кажется, с нашей первой встречи я подсознательно ощущал это, Ваш интерес. Спасибо, что нашли смелость честно об этом сообщить. Тогда….Я могу кое-что сделать, верно? — он будто бы видел, как англичанин касается смуглого лица, оглаживая щёки и бессовестно пялясь на пухлые губы. Он прибьёт Эрита, если он и впрямь позволил себе ответить на чувства взаимностью, да ещё мало того, что ответить, — самому признаться первым! С ним сизеглазый избегал как мог, таил, а тут сам приехал и признался. И стоит ему преодолеть очередной поворот, выглядывая из-за колонны, как тотчас сцена из сознания всплывает в реальности. Вот он наглец Фицуорин, в идеально отглаженном костюме, не сменяющим себя всё их пребывание, будто он один единственный в коллекции, зажимает у стены смущённого его Эрита, на лице которого проступил редкий румянец. Раму приходилось его видеть самому крайне редко, потому, если вспомнить, он всегда реагировал резко негативно, когда тем же близняшкам Басу удавалось смутить его. Волнистые волосы совсем растрепались, выглядя небрежно и создавая спорно-интимную атмосферу, а их обладатель, облачённый в костюм, хотел позволить поцеловать себя? — Господин Оскар, намекну Вам, что Вы заходите уже далеко в своём радушии, — одно движение и его руки легко притягивают обомлевшего мужчину к себе, почти вырывая из чужих лап, на всякий случай даже обвивая талию в попытке показать, что вновь подобраться близко не позволит. Эрит крупно вздрагивает и упирает руки в грудь, пытаясь отстранить, выкрикивая панически: — Асур! Рам, ты что творишь? Отпус… Ха…мнх Договорить брахману он не позволяет, резко наклоняясь и захватывая чужие губы прямо под хмурым взором блондина, что почти, как и Тхакур в его руках, растерялся от происходящего. Стоит отметить, что губы Эрита были настолько же мягкими, насколько кажутся внешне. Первое касание, лёгкое прикусывание нижней и едва слышный стон слетает, который он, впрочем, ловит — не позволит их вынужденному зрителю услышать лишнее. Эрит на секунду приоткрывает рот и этого хватает, чтобы протолкнуть внутрь язык и лишить партнёра попыток отстраниться или отстранить его самого. Лунные глаза блестят испуганно и от чего-то тоже загораются древней связью, сменяя положение рук, чтобы обхватить его шею и позволить себе насладиться. И лицо Дубея растягивается в насмешливой ухмылке, играюче начиная посасывать кончик чужого языка, вынуждая задыхаться и жаться ближе. Как этот человек мог надеяться сбежать от него, если теряет голову от одного поцелуя? Вот, настоящее доказательство принадлежности. Не слова — действия. Они оба предпочитали действовать, а не говорить, наверное, по той причине, что получалось откровенно неочень. В эту секунду всё то, что они успели друг другу наговорить за несколько недель, кажется сущей глупостью, дурацким видением, ведь настоящее здесь и сейчас. И Эрит, вспоминая, что они находятся не одни, и, видимо, не желая окончательно растерять собственную репутацию, резко прикусывает наглый язык, отклоняя голову достаточно, чтобы вернуть себе способность говорить, несмотря на одышку, вызванную целым ураганам чувств, что он испытал в этот момент. — Что ты делаешь? Глупые розыгрыши, Рам. — вышеназванному даже смешно с того, как сильно хмурятся тёмные брови и искажается лицо в попытке придать ему серьезности и строгости, когда глаза умоляют о продолжении. — А что не так? Я лишь забираю то, что принадлежит мне. Твой вкус заметно ухудшился, если ты решил окончательно предпочесть мне этого смазливого англичанина, — шокированный вздох Оскара знаменует его несогласие. И серебристые глаза напротив бегают по помещению, мысленно ища способ сгладить ситуацию или, наконец, понять, что происходит, — Мог бы напрямую сказать, а не играть в ревнивую махарани, чьё сердце разбилось. — Ещё слово, Дубей, и я решу, что ты вновь появился, чтобы поиздеваться, — ему приходится извернуться, чтобы перехватить ладонь на пути к его щеке, пытающуюся явно оставить хлесткую пощёчину. Его всегда поражали эти попытки в Эрите обратиться к угрозам, когда внутри он ждал продолжения. Смешная манипуляция, но на нём работала идеально, он позволял ей работать. — А, я смотрю, дождаться объяснений в кибитке по дороге ты не жаждешь, зато посвятить каждый болтливый рот в эту драму — да. Не знал, что ты такой сплетник, дорогой друг, — в своей манере флиртует старший, слизывая быстро капельку слюны, стекающую после поцелуя по подбородку, вызывая тот «правильный» румянец на чужом лице — верхнюю степень смущения. Мужчина неожиданно переходит на шёпот, чтобы их и впрямь никто лишний не подслушал, выдавая самую глупую вещь на свете. — Наконец, ты произнёс это без издёвки. Я уже и забыл, как у меня подгибались ноги от твоих тягучих мурчащих интонаций. Я… Если что это не то, что ты подумал! Я хотел сообщить, что у нас ничего н-не будет и… из-за тебя. А тут ты… Я…Поцелуй и всё сразу. Ненавижу тебя, радж. — О, нет уж. Теперь я готов поставить все шахты Деви на то, что это означает: «Я люблю тебя, дорогой Рам, но, как всегда теряю голову, от твоего вида в шеврани, вот язык и заплетается». К слову, я тоже по ходу влюблён и ужасно ревную, — Эрит в его объятиях отчаянно стонет, пытаясь прикрыть лицо, а после, по-видимому, передумывая и кусая больно щёку, что почти сразу «исцеляет» лёгким касанием губ, смешно ворча: — Безумный радж. — Который поймал кису и вполне доволен.