не услышит, не узнает, не придет

И вот так все и заканчивается. — Даже не попрощался со мной. Глупо, внезапно и без предупреждения. Чайлд так и замирает в самом низу — с одной ногой на ступеньке, задрав голову, — едва может пошевелить замёрзшими пальцами. Странное чувство. Он поднимается медленно, каждый шаг — осторожный и неуверенный. Кажется, у него дрожат колени. Кажется, они дрожат еще со Снежной. Чайлд узнал об… этом самым первым — Царице достаточно было кивнуть ему с грустной улыбкой, чтобы он тут же сорвался с места, подгоняемый призрачным касанием ее холодных губ ко лбу. Не благословение — утешение для скорбящего сердца. — Обещал вернуться, а сам сидишь тут. Они оба знают — знали — как ненадежны слова, их клятвы друг другу гораздо крепче торопливых прощаний. Маленький ритуал — отдавать Капитано вторую свою серьгу перед каждой миссией, перед каждым расставанием. Чайлд знал, что должен вернуться за серьгой; Капитано знал, что должен вернуться, чтобы ее отдать. Чайлд поднимает руку — ледяные пальцы обжигают ожидаемо пустую мочку. Второй серьги нет — кто бы мог подумать, что из них двоих слово нарушит именно Капитано. Он смеется — глухо и разбито, останавливаясь перед троном — не знает, что и чувствовать. Гнев и неверие он выплеснул еще по дороге сюда — его сломало когда он только вылетел за дворцовые ворота, сам не помнит, что творил, и где умудрился потерять перчатку и пиджак. Разодранная грязная рубашка липнет к спине — от ветра мурашки по коже, но это совсем не похоже на утешающий холод, пробирающий до самых костей. — Что, серьгу потерял и стыдно стало? Боится даже его руки коснуться — только глаз с него не сводит, не моргает, и смотрит-смотрит-смотрит. Пытается поймать случайную дрожь дыхания — сам дышит так шумно, что в ушах звенит. Тоска сковывает его как ржавчина сковывает забытый клинок — Чайлду почти хочется остаться в застывшей руке Капитано вместо его меча. Чайлд знает, что должно быть по-другому — первым ломается оружие, остается окровавленными осколками на поле боя — он не против такой судьбы. Капитано, впрочем, решил иначе — оставил драгоценный клинок пылиться в ледяном Дворце, не позволив увидеть свой конец. — Тоня тебя ждет, у нее заколки новые. Красивые такие, она их долго для тебя выбирала, — шепчет, устало прислонившись бедром к трону, тянет всё-таки руку, чтобы накрыть ей ладонь Капитано — доспехи ледяные, и почти можно представить, что они просто как обычно держатся за руки где-нибудь в Снежной, — и ты задолжал мальчикам сказку. Я же говорил тебе, разочаровывать детей нехорошо. А что я матушке скажу? Смеется снова — смех вырывается чем-то страшным и уродливым, застывает в воздухе перезвоном разбитого стекла — действительно, что он скажет матушке! Едва успел получить благословение их Царицы — как потерял свою любовь. Чайлд смотрит — в пустоту под маской, словно надеется снова почувствовать тяжесть его нежного взгляда — и ничего. Совсем. Он не привык скорбеть так отчаянно и болезненно — смерть уже давно с ним на расстоянии клинка. Он знает, где служит, он умеет — пришлось научиться — принимать гибель коллег и подчинённых. Но он совсем не ожидал, что в один день ему придется мириться с потерей своего… — Ты ведь знал, — вздыхает, вырисовывая дрожащими пальцами кривые узоры на доспехах Капитано, — что не вернешься. И солгал мне. Даже письма не оставил. Но даже если бы оставил — Чайлд совсем не уверен, что смог бы его сразу прочитать. Мертвые, оказывается, оставляют после себя очень много вещей, к которым трудно прикасаться после их ухода. Чайлд опускает взгляд на пальто Капитано — вспоминает, как часто его им укрывали. В походах посреди заснеженного леса, в тишине дворцовых залов, после случайного боя. Он ворчал каждый раз — он дитя ледяной Царицы, мороз — всего лишь касание его драгоценной матери, нет смысла заботливо кутать его в теплые одежды. Смотрит на его руки — огромные сильные руки, могущие его сломать, раздробить в пыль — но Чайлд помнит, с какой нежностью и любовью Капитано всегда его касался. Сейчас он бы все отдал, чтобы Капитано еще хотя бы раз… Сжимает зубы, отворачиваясь резко от него, единственная мысль — потерял, он так много потерял, он в один момент лишился половины своего и так почти пустого сердца — бьется в голове. Больно. — Даже не знаю, что хуже, — шепчет почти, стискивая ладонь Капитано в руке — чувствует, как его когти впиваются в кожу, — приходить к тебе на могилу или, — дёргает плечом, замолкая на мгновение — собственные слова царапают горло, — видеть, как ты просто…сидишь тут. Могильная плита — это точка. Неумолимая и окончательная — ничего не исправить и не вернуть, земля поглотила, сожрала, спрятала в своих недрах. Скорби, тоскуй, умоляй, лей слезы, задыхайся, пока шепчешь молитвы — он не услышит, не узнает, не придет. Но то, что сейчас с Капитано… Он как будто спит — умиротворённый и — Чайлд может лишь надеяться, что боль, мучившая его столько веков, наконец-то его отпустила — безмятежный. Чайлд мог бы сесть у его ног и раствориться в этом спокойствии, мог бы даже представить, что рука Капитано вот-вот привычно взъерошит его волосы, что он вот-вот услышит редкий тихий смех. И это, именно это самое ужасное — надежда. Могила не даёт надежд. Вид Капитано, застывшего на троне, обнадеживает почти до боли, как будто Чайлд может потянуть его за плечо и разбудить — и он встанет, пойдет за ним, вернется домой. Как будто ничего плохого не произошло, как будто они просто случайно пересеклись на миссии — и это, конечно, не так. Потому что Капитано уже не вернётся. Надежда обжигает — не греет нежным теплом, как раньше, как все то время, что Чайлд пытался привлечь внимание Капитано — и ему остаётся только задыхаться от пепла. Проклятые земли Пиро. — Вот так влюбляешься в самого сильного и непобедимого, чтобы не увидеть его смерть, — улыбается — криво, надломленно и устало, — а он решает уйти первым. Эгоистично, наверное — Чайлд видел отчёты, знал, почему это произошло — но ему больно, и Капитано все равно его не слышит, и он может нести любую чушь какую только захочет. Его скорбь останется между ним и его богиней — он знает, что Царица услышит его даже отсюда. С трудом заставляет себя отпустить руку Капитано, чтобы снять с себя шарф — удивительно, что он умудрился не потерять его — и тянется вперед. — У меня нет цветов, — продолжает все ещё тихо, пока осторожно завязывает свой шарф на Капитано, пока коротко прижимается губами к холодному металлу доспехов, — это все, что я могу тебе оставить. Воинов хоронят с их оружием, но Чайлд знает — Капитано хотел не этого. Как и всегда — слишком благородный для своего же блага, поэтому Чайлд уходит — один, чтобы вернуться домой. Снег заметет пепел, и лёд скроет уродливую ржавчину.