Метель

      Стальные браслеты плотно сковывали запястья.       В допросной центрального отделения не было окон и старая вентиляционная система работала с переменным успехом. Единственным источником освещения была маленькая потолочная лампа, висевшая прямо над железным столом.       Дилюк не знал, сколько времени прошло с тех пор как его сюда привели.       Душный воздух, смешанный с запахом бетонных стен и плесени, сдавливал легкие и вызывал чувство легкой тошноты.       Руки, находившиеся в одном положении уже долгое время, начинали неметь, но из-за того, что наручники были пристегнуты к столу, ими нельзя было нормально пошевелить. О том, чтобы встать и немного пройтись, вообще не могло идти и речи.       В гнетущей тишине был слышен только звук собственного дыхания. Словно мира за пределами комнаты не существовало.       Возможно все это было сделано для того чтобы ослабить его разум. Таким образом, он должен был стать более удобным для разговоров.       Это было только размышление.        Дилюк будучи лишь рядовым офицером никогда не участвовал в допросах и мог только догадываться как происходит подготовка к переговорам с преступником и действительно ли так необходимо держать его в этом гадком подвале столько времени. Он надеялся, что сегодня он уж точно это узнает. Было не сложно признать, что подобный метод имеет свой действующий эффект.       Всего несколько дней назад он практически потерял рассудок от злости. В какой-то момент ему стало тяжело даже распознавать голоса и лица людей, которых он встречал.       Один документ заставил Дилюка потерять веру в Пилтовер, веру в миротворцев и долг службы, он потерял веру в свою приемную семью, которая воспитывала его столько лет. Предательство, которое он не сможет простить и, с которым не сможет смирится.       Одна лишь строчка «Несчастный случай» вызывает невыносимую горечь во рту. Несправедливость — досада, которая въедается глубоко под кожу и проникает тонкими иглами в каждую кость в теле.       Он жалел о том, что захотел узнать правду. Это желание разрушило жизнь, которая у него была.       Когда все накопившиеся неконтролируемые эмоции наконец выгорели, он стал страшно спокоен. После он не произнёс ни слова, смиренно ожидая своего суда.       Внезапно в кромешной, мертвой тишине раздался звук. Твердая подошва ботинок стучала по каменной плитке и, когда отдаленные шаги начали приближаться, Дилюк даже не сразу понял, что эта походка ему очень знакома. Замочная скважина с щелком повернулась, и, скрипя петлями, металлическая дверь раскрылась. Из коридора потянул слабый сквозняк.       Томительное ожидание, наконец, подошло к концу. Подследственный сохранял видимое хладнокровное спокойствие, но на ладонях выступал пот. Уже было невозможно повернуть назад. Он собирался как положено поприветствовать, но подняв взгляд все слова мгновенно застряли в горле, когда вошедший переступил через порог.       Это оказалось для него неожиданностью.       Он не думал, что этот допрос будет вести его старший брат.       Не говоря ни слова Дайнслейф медленно зашел в допросную.       На высокую фигуру в форме падал холодный свет лампы, а офицерская шляпа отбрасывала темную тень на бледное, худое лицо, когда светлые волосы слегка касались невыраженных скул.       Как только дверь закрылась на мгновение повисла тишина.       Дилюк держал лицо, но на его тело начало накатывать настороженное напряжение.       То, что Дайнслэйф сейчас находился здесь было неправильно. После стольких проблем, которые создал для него Дилюк он точно пришел с определенным умыслом. Ему стоило много усилий, чтобы попасть сюда.       Дайнслейф спокойно сел за стол. В его руках была тонкая желтая папка и он небрежно кинул ее на металлическую поверхность стола. Сложив руки вместе, он не читаемо взглянул на подследственного и впервые заговорил, нарушив устоявшеюся тишину:       — Три дня в камере лишили тебя элементарных манер? — его голос звучал спокойно, но отстраненно.       Дилюк смотрел на него в ответ, но не стал что-либо говорить, хотя очень хотел. У него было очень много вопросов к офицеру.       Хотелось увидеть хотя бы каплю вины или сожаления в его глазах, но вместо этого он видел холодное безразличие. А ведь недавно они вместе ходили на службу и ели за одним столом. Его родители называли их братьями.       — Почему ты здесь? — горло немного сушило, и голос был хриплым и приглушенным.       — Не из облегчения твоей участи уж точно, — сухо бросил Дайнслейф, — учитывая твою статью, тут должен сидеть как минимум офицер Гуннхильдр, — и следом подчеркнул. — В лучшем случае.       — Но ты хочешь, чтобы об этом деле знали меньше людей? Поэтому ее тут нет, так? — Дилюк внезапно ухмыльнулся от осознания прогнивания этой чертовой системы. Глупо было думать, что в его положении его дело действительно будут расследовать. Он тут не за этим.       — И в прошлый раз вы сделали так же? — он не мог не спросить.       — Это происходит намного чаще, чем ты думаешь. — Дайнслейф ответил честно, — если бы мы всегда говорили правду, что бы стало с нашим обществом?       — И ты никогда не чувствовал что это неправильно? — он искренне посмотрел на брата, ожидая его ответа, но его снова ждало только разочарование.       — Никогда. — Офицер провел рукой по желтой папке и небрежно начал перебирать страницы задумчиво опустив взгляд. — Скажи мне, Дилюк — обратился он, — ты бы действительно хотел, чтобы в День Прогресса, в день, когда общество и мир находились на грани встревоженного скептицизма и бурлящего волнения, узнали, что семья главных спонсоров в разработке Хекстека была хладнокровно убита неизвестным магом?       — И поэтому никто не стал расследовать дело? –Дилюк сжал зубы не в силах сдерживать раздражение. — Спустя столько лет в архиве нет ни одной новой записи, ни одной экспертизы.       Даже если общество не должно было знать, это ведь не означало что можно просто оставить это.       Как будто жертва его родителей была всем безразлична.       — О каких экспертизах может идти речь, Дилюк? — Дайнслейф посмотрел на него и отложил бумаги. — Дом сгорел дотла, остался только фундамент. В то время у нас не было людей, чтобы исследовать каждую горстку пепла, — продолжил он. — После Дня Прогресса обстановка в Зауне начала накаляться стремительно, все ресурсы миротворцев уходили на внешнюю защиту и оборону. Даже я в это время стоял с щитом на границе города.       — Это не оправдание.       Дайнслейф язвительно усмехнулся.       — Оправдание или нет, это не тебе решать. Ты неблагодарный человек, мои родители столько для тебя сделали, а ты оказался эгоистом, который не думает о других.       Если бы подробности того, что он незаконно вскрыл архив миротворцев, всплыли в главном управлении, то это стало бы концом для семьи Альберих, каждое поколение которых славилось своей доблестной военной службой.       Слова брата были правдой — Дилюк повел себя как эгоист и теперь, как и положено должен за это расплатиться.       — Да, ты полностью прав. — Он выдохнул, — это была только моя инициатива, и я сделал это в одиночку сам без чьей-либо помощи. Я признаю свое преступление и готов понести заслуженное наказание.       Дайнслейф смерил его взглядом. Он ожидал этих слов, но все равно продолжил:       — Кейя тоже ответит за пренебрежение служебными полномочиями.       — Он не был в курсе, не стоит его винить.       — Это будет ему уроком.       После освобождения Дилюку точно надо будет держаться подальше от миротворцев. Наверняка Кэйя при следующей встрече захочет его застрелить.       — Какой у меня срок?       — Достаточный, чтобы ты мог почувствовать атмосферу справедливой тюремной жизни Стилуотера.       В этот день офицер Дилюк Альберих официально был уволен со службы по личным обстоятельствам, а в архиве тюремной крепости появилось новое досье с подписью «Заключенный 519»