Люди

Машина Бон Джови — белая «Хонда Сивик», пенсионерская рухлядь, хоть и вылизанная до блеска — стояла у подъезда. В салоне пахло чем-то тропическим. Джон опустился в кресло водителя, несколько раз дернулся вперед-назад, подстраивая его под себя, затем потянулся к зеркалу заднего вида, с которого свисал розарий. Жюльет молча села рядом и щелкнула ремнем безопасности. Джон покосился на рычаг передач. Механика. Блять. Только этого не хватало. Как и в той «Киа», которую он раскурочил после унизительных попыток разобраться с вождением под руководством школьников с YouTube. Но он еще помнил этот идиотский маленький танец — сцепление, газ, рычаг. Дергай, жонглируй, жди. Не сложно. Просто убого. Вождение как метафора всей человеческой жизни: потное, нудное, криворукое барахтанье, требующее времени и терпения. Даже просто переместить свое никчемное тело из точки А в точку Б — и то целый ритуал. Боже, как же он скучал по полетам. Хоть волком вой. Стоило захотеть — и он взмывал в небо. Без правил, без помех. Никто не стоял перед ним. Никто не сигналил. Никто не выскакивал справа, как черт из табакерки. Он был над ними. Даже Райан — Райан, со всем своим невыносимым подростковым дерьмом, со своей радостной новой жизнью — признавал, что скучал по полетам. И не мудрено. Джон спросил адрес, забил в навигатор, тронулся. Машина встряхнулась, когда он переключился с первой на вторую передачу, и Жюльет негромко ахнула. Он сжал руль покрепче. Если она только посмеет что-то вякнуть, хоть как-то на него не так посмотрит — он ее высадит. К черту ее. К черту ее ребенка. А если однажды ее дружок выбьет из нее всю дурь, оставит валяться в луже крови? Не его, блять, дело. Но, к счастью для себя, Жюльет молчала. Даже не пискнула, когда он дважды проехал на красный. Потому что какого хрена он должен стоять и ждать манны небесной на пустом перекрестке? — Я ценю твою заботу, сладкий. Правда, — спустя какое-то время нерешительно выдавила она. — Но не стоит делать из мухи слона. Эймос просто… темпераментный. Он не… Она резко схватилась за дверную ручку, когда Джон крутанул руль. — Здесь, кажется, одностороннее. Он даже не посмотрел на нее, резко выкручивая руль обратно и продолжая ехать, как ему вздумается. Жюльет вытащила из кармана куртки скомканный бумажный платок, приложила к ране на лбу. — Что я хочу сказать… — она пыталась говорить беспечно, но голос все равно звучал натянуто. — Короче… с тех пор как он вышел, на него до хрена всего навалилось. Он задолжал крупную сумму не тому человеку, кому стоит задолжать хотя бы цент. Джон коротко выдохнул, меняя хватку на руле. — И что? Кишка тонка разобраться со своим дерьмом, так что он лупит тех, кто не может дать сдачи? Жюльет покачала головой. — Дело не в этом. Просто… если твоя жизнь постоянно под угрозой, это может довести до предела. Он фыркнул. — Ты, выходит, тоже на пределе. Судя по твоей голове. Она улыбнулась, но он знал, что это спектакль. — Я его не боюсь. Джон даже не взглянул на нее. Взял поворот на третьей, едва не зацепив припаркованный «Фиат». Жюльет потянулась к приборной панели, но одернула себя. — Не боишься? — повторил он с ленивым презрением. — Что же ты тогда не дома? Почему приперлась ко мне, прошагав пять миль среди ночи? Она колебалась. Потом улыбнулась чуть шире. — Может, я соскучилась. Ее рука скользнула к его руке на рычаге передач. — Хватит, — холодно отрезал он, отдергивая ладонь. — Никакой «космической связи» между нами нет, Жюльет. Ты приползла ко мне на порог, потому что тебе больше некуда податься. Ты в отчаянии. — Он даже не ощутил, как сжал руль сильнее. — И ты до смерти боишься этого ублюдка, даже если слишком тупая, чтобы в этом признаться. Тишина. Он затормозил резко, слишком резко — машина дернулась, светофор окрасил салон красным. Мимо пронеслась фура. Жюльет выдохнула, постучала пальцами по бедру. Тишина вытянулась, сгустилась, завязла в глотках. — И правильно делаешь, что боишься, — сухо добавил он. — Потому что он сейчас один с твоим ребенком. Вот это действительно страшно. Они приехали. Джон выключил двигатель, на секунду задержавшись. Слышно было только слабое тиканье остывающего металла и его собственное дыхание сквозь зубы. Потом он резко открыл дверь и вышел. Жюльет последовала за ним. Переулок был погружен в мертвую тишину, лишь где-то за углом орали дерущиеся коты. Табличка лапшичной висела темной, гирлянда не горела. Они поднялись по ступенькам. Жюльет пошарила по карманам, вытаскивая ключи. Остановилась. Посмотрела на него. — Ты подождешь здесь? Он хмыкнул. — Ага, как же. Она кивнула, словно это ее успокоило. Затем вставила ключ в замок, провернула его и медленно толкнула дверь, будто только что разминировала бомбу. Коридор утопал во мраке. Единственный свет лился из полуоткрытой двери слева. Запахи ударили в лицо: приторные духи, лак для волос. Но теперь—еще кое-что. Сигаретный дым. Китайская еда. Одеколон. Жюльет вошла первой. Джон следом. Комната была крошечной, набитой барахлом, так что невозможно было развернуться. Потрепанный бежевый диван, гладильная доска, сушилка, увешанная носками и застиранным бельем. Огромный трельяж с лампочками, заставленный открытыми баночками, грязными кистями, флаконами и смятыми салфетками. В дальнем углу закуток с конфорками плиты, груда грязных тарелок в раковине. Плотно задернутые шторы. Одна минута в этом помещении могла вызвать приступ клаустрофобии. Эймос развалился на диване. Среднего роста, худощавый, с лицом, слишком смазливым, чтобы выдержать удар. Мягкие черты, полные губы, темные блестящие волосы, уложенные так, будто он даже не старался. По гладко выбритой щеке тянулись три свежие вспухшие царапины. На нем был гоночный бомбер с эмблемой Red Bull, на шее — толстая золотая цепь. На столе перед ним валялись смятые пивные банки, упаковка чипсов, пудреница, набитая окурками. Один еще тлел. Рядом — открытые картонные коробки с недоеденной лапшой, скорее всего, из забегаловки снизу. В углу комнаты беззвучно мерцал черно-белый военный фильм. Эймос не смотрел на экран. Его взгляд был прикован к младенцу у него на груди — крошечному, теплому, сонному. Он покачивал ее, что-то едва слышно напевая себе нос. Голова не шелохнулась, глаза не поднялись. Жюльет шагнула вперед, прочистила горло. — Эймос, я пришла забрать Молли, — голос дрогнул. Он медленно поднял подбородок, окинул ее взглядом, потом Джона. Легкий прищур, губы дрогнули в ленивой ухмылке. — Да еб твою мать, Саша, — спокойно сказал он, перехватывая ребенка одной рукой и прижимая повыше. — Хочешь разбудить ее и всю ночь слушать ор? Милости прошу. Жюльет шагнула ближе, протянула руки. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, отдай ее мне. Эймос поднялся, отворачиваясь. По лицу пробежала гримаса раздражения. — Закрой ебало. Она только уснула. Его взгляд вновь вернулся к Джону. Губы дрогнули, уголок рта дернулся. — Это что, твой новый хахаль? — Он медленно кивнул, лениво окидывая его взглядом. Голос звучал почти весело. — Святой хуй, да он выглядит как контрафактный Хоумлендер. По промокоду взяла? Джон вздрогнул. Плечи напряглись. Это имя. Впервые за все его изгнание кто-то увидел сходство. И кто? Самовлюбленный ублюдок, даже не догадывающийся, насколько он прав. На какую-то долю секунды вспыхнул инстинкт — показать этому куску дерьма, кто тут кто. Жар кольнул глазницы, мышцы застыли, готовые к действию. Но тело оставалось пустым. «Контрафактный Хоумлендер». Смех вспыхнул в груди — рваный, непрошеный — и задохнулся на полпути. Джон заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Медленно. Через нос. — Эймос, пожалуйста… — Жюльет тянула руки, голос слабовольно дрожал. Джон перевел на нее взгляд. На порез на лбу. На то, как ее плечи сжались, как подрагивали губы, будто она готовилась к худшему. Это выбесило его. Даже сильнее, чем слова Эймоса. Тот закатил глаза, отворачиваясь. — Черт возьми, Саша, — протянул он, ухмыляясь. — Ну и жалкая ты дрянь. Раньше текла по этому ебнутому в спандексе, а теперь из себя святую мамашу строишь? Как будто хуй на вкус забыла. — Ухмылка расползлась шире. — Это даже как-то грустно. Джон почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулаки. Он шагнул вперед, оттеснив Жюльет в сторону. Ее голос звучал где-то за спиной—глухо, как сквозь толщу воды. Вероятно, она умоляла его остановиться. Он встал напротив Эймоса. Настолько близко, что чувствовал его дыхание—пиво, чеснок, сигареты. Настолько близко, что заметил, как за ленивой ухмылкой мелькнула тень сомнения. Джон склонил голову набок, изучая его, словно образец под микроскопом. — У тебя ладошки не вспотели? — мягко спросил он. — Держишь ее как-то неуверенно. Упадет — и все. Упс. Шмяк. Как арбуз об асфальт. Эймос одеревенел. Хватка на младенце инстинктивно стала крепче. Молли завозилась у него на руках и вдруг разразилась громким, пронзительным плачем. Жюльет протиснулась между ними, выхватила ребенка. Эймос позволил—но его взгляд остался прикован к Джону. — Не знаю, что ты за ебень такой, но убрался нахуй из моего дома. Джон выдохнул, лениво качая головой. — Нет, нет, нет… — Он слегка улыбнулся. — Это ты убираешься нахуй отсюда. Жюльет дернула его за рукав, голос звенел от паники. — Все нормально. Пойдем отсюда. Она двинулась к двери, младенец в ее руках истошно верещал. — Эрик? Эрик, пошли! Джон не сразу сообразил, что она обращалась к нему. "Эрик"—имя на его документах. Эймос хмыкнул, лицо перекосилось от презрения. — Слушай, еблан, ты себя кем возомнил? Ввалился сюда, грудь колесом, права качаешь. Думаешь, она теперь твоя? — Он ухмыльнулся, зубы блеснули. — Да ей похуй на тебя. Она трахает все, что движется. Достаточно помахать двадцаткой. Джон даже не моргнул. Слегка приподнял брови. — Очевидно, раз она трахает тебя. Эймос дернулся вперед. — Че ты сказал? — Последний шанс, — вздохнул Джон, небрежно поправляя рукав. — Убирайся. Эймос фыркнул. — Или че? Отлазеришь меня? Джон ухмыльнулся. Как будто забыл на долю секунды. А потом Эймос нанес удар. Джон даже не успел подумать, просто почувствовал, как голова мотнулась назад, челюсть взорвалась болью. Тишина. Вкус крови. Он провел языком по губе, сглотнул. Медленно вернул взгляд на Эймоса. — Ты серьезно? — удивленно спросил он. — Ты меня ударил? Эймос замахнулся снова. Джон перехватил его руку, сжал запястье, и ударил в ответ. Кулак вошел в нос Эймоса с влажным хрустом, кровь хлынула на губы. Он взвыл и ринулся на него, всей массой пригвоздив к столу. Жюльет закричала. Младенец перешел на истошный визг, от которого лопались перепонки. Перед глазами у Джона все плыло, но внутри—было странное чувство. Контроль. Как с головой погрузиться в теплую воду. Как вернуться домой. Они боролись, разбрасывая мусор со стола во всех направлениях. Эймос наносил ему одичалые, неуклюжие удары. Один снова пришелся по рассеченной губе, второй по уху—в голове протяжно зазвенело. — Хватит, вы оба! Перестаньте! — кричала Жюльет, ее голос долетал сквозь пелену. Эймос дрался, как загнанный в угол кобель: разъяренно и отчаянно, с расквашенного носа падали капли крови. Джон пытался стряхнуть его с себя, но он пристал намертво. Пальцы Джона судорожно забегали по столу, коснулись чего-то скользкого. Лапша. И затем—чего-то тонкого и острого. Китайские палочки. Он схватил одну и резко дернул вверх. Мимо. Острие только прорвало ткань на плече. Джон вывернулся, рухнул на колени и, едва поднявшись на ноги, успел встретить следующий удар. Эймос обрушился справа—Джон перехватил запястье, отбил, пнул его между ног. Эймос захрипел, пошатнулся и отступил, опрокинув сушилку для одежды, но устоял. Рука метнулась в карман бомбера. Щелкнуло лезвие. — Ты мертв. Он рванулся вперед. И в этот момент в воздухе раздался мягкий, едва слышный щелчок. Смертельный. Голос Жюльет дрожал: — Хватит… Или я выстрелю. Эймос застыл. Младенца больше не было видно, но ее крик все еще звенел эхом из другой комнаты. Вместо ребенка в руках Жюльет был пистолет — Smith & Wesson SD9 VE, дешевый выбор мелких гангстеров. Серебристая верхушка — ни с чем не спутаешь. Джон скользнул взглядом по оружию, по ее рукам, по лицу. Пальцы мертвой хваткой сжимают рукоять. Лицо бледное, как кость. Глаза лихорадочно мечутся. Неужели выстрелит? Он сделал шаг в сторону, выходя из линии огня. — Ну же, — лениво бросил он. — Прикончи его. Жюльет вздрогнула. Хватка на пистолете стала еще крепче. Эймос убрал нож, медленно поднял руки, голос стал теплым, ласковым. — Опусти ствол, детка… Он осторожно двинулся вперед, боком протискиваясь между столом и гладильной доской. Ладони открыты. Движения плавные. — Это же я, — мягко, успокаивающе. — Это я. — Он медленно качнул головой. — Бля, Саша, ну не тупи. Я ж сказал — сорвался. Ну сорвался, с кем не бывает? Ты вообще представляешь, через что мне пришлось пройти? Прости меня — ладно? Джон ухмыльнулся, качнул головой. — Хватит нести чушь, — процедил он. — Ты думаешь, она купится? Думаешь, после всего, что ты сделал, одно твое «прости» — и все? Эймос дернул головой в его сторону, но не ответил, продолжая двигаться вперед, медленно, бесшумно, как змея. — Ты ж знаешь, что без тебя я никто, а? Мы же не просто так вместе, детка, ты это чувствуешь, да? Я тебя так люблю. О, боже. Как же он ненавидел таких, как Эймос. Этих потных, липких ублюдков, которые ползали на брюхе, как тараканы, когда прижимало. Эймос сделал еще один шаг. — А ты любишь меня. Губы Жюльет дрогнули. Пистолет опустился на сантиметр. — Ты всегда был таким, — выплюнула она. — Говоришь красиво, а потом пинаешь, когда никто не смотрит. — Любишь, — тихо, уверенно. — Мы с тобой прошли ад и вернулись. Ты и я, детка. Мы команда. Джон тяжело вздохнул, закатив глаза. — Ради всего святого… — Ты, я, Молли. Мы семья, мать твою. А семью не кидают. — Господи, заткнись уже. — Нет. Нет! — ее дыхание сбилось. — Ты… ты обманщик, Эймос. Гребаный обманщик. Где мои деньги? Он замер. Его лицо на мгновение окаменело. — Опусти ствол, и клянусь — завтра же принесут твои бабки. Да хоть сегодня ночью, позвоню прямо сейчас. Ну, Саша, давай без цирка. Джон хмыкнул. — Врет. Но Жюльет, конечно, купилась. Глубоко вздохнула. Медленно опустила пистолет. — Хорошо. Но только попробуй меня подставить. Я уже сделала это однажды, и я... Она не договорила. Эймос прыгнул вперед. Схватил ее за запястье, выкручивая руку. Пистолет дернулся в сторону. Джон двинулся одновременно с ним. Рывком впечатал Эймоса в стену, заломил руку за спину, нагибая его вниз. Пистолет лязгнул о пол. Эймос рванулся к нему, но Джон с размаху ударил его ногой. — Думаешь, ты самый умный, да? Он схватил его за воротник и с силой развернул к зеркалу. — Думаешь, ты хищник? Одним движением впечатал его лицом в стекло. Оно треснуло. Эймос взвыл. Джон рывком отдернул его назад. Кровь стекала по его лицу и шее тонкими линиями, капала на одежду. — А теперь ты выметаешься, — прорычал он, волоча его к двери. — И больше не появишься. Эймос захрипел, вцепившись в его руку. — Кивни, если понял. Эймос быстро, нервно кивнул. Джон распахнул дверь и выбросил его наружу. Тело с грохотом ударилось о перила. Джон захлопнул дверь. Выдохнул. Он тяжело дышал. Руки тряслись. Адреналин уступал место усталости. Но что-то внутри него ликовало странным, сытым самодовольством. Он больше не мог пробивать людей насквозь, но еще мог вызвать в их глазах страх. Он провел ладонью по лицу и вернулся в комнату.