Часть 13
1 февраля 2025 г., 13:37
Прошло несколько недель с тех пор, как я получил книги от отца. Школьные будни закрутились в привычной круговерти — занятия, домашние задания, редкие моменты отдыха, которые скорее напоминали передышки между бесконечными попытками понять, зачем всё это. Дни сливались в однообразную череду, и порой казалось, что время тянется бесконечно, а порой — что оно ускользает сквозь пальцы, оставляя после себя лишь усталость. Мир вокруг жил своей жизнью: ученики смеялись, обсуждали пустяки, увлекались играми, строили планы на будущее. Казалось, их тревожили только оценки, соревнования и взаимоотношения. Они легко находили радость в мелочах, в беззаботных разговорах, в простых мгновениях, а я чувствовал себя чужим в этой картине.
Гарет с головой ушёл в учёбу — кажется, ему действительно нравилось погружаться в мир знаний. Джессика отчаянно старалась справляться с нагрузкой, но иногда я замечал, как она уставала, хотя никогда не признавалась в этом вслух. София… София смотрела на меня с той печальной проницательностью, от которой хотелось отвернуться. Её взгляд будто проникал сквозь все мои маски, будто видел во мне нечто, чего не видел я сам. Она не давила, не пыталась лезть в душу, но её молчаливое присутствие говорило само за себя. Оно было сдержанным, неуверенным, словно она сама не знала, стоит ли ей оставаться рядом. Виктор, конечно, был против её дружбы со мной, и, возможно, он был прав.
Дни проходили в череде уроков, каждый из которых требовал внимания и усилий. Мы осваивали превращение перьев в пуговицы — казалось бы, простое задание, но требующее точности и концентрации. Многие не справлялись, их пуговицы получались кривыми, мягкими или вообще сохраняли пушистую текстуру перьев. На зельеварении профессор наблюдал за каждым нашим движением, и одно неловкое движение могло привести к катастрофе. Несколько дней назад кто-то напутал с ингредиентами, и их котёл взорвался, окрасив всю аудиторию в сиреневый цвет. Запах гари и трав стоял в воздухе ещё долго, а виновника заставили на следующий день драить котлы до блеска. История магии многим казалась скучной, но меня увлекала. Я чувствовал, что за сухими строками учебников скрывается нечто большее — тайны прошлого, закономерности, причинно-следственные связи. Мне нравилось сопоставлять факты, видеть, как одно событие порождает другое, как незаметные на первый взгляд детали складываются в единую картину. Но самым сложным предметом была трансфигурация. Она требовала не только силы, но и воображения. Превращение неживых предметов в живые существа оказалось невероятно сложным — не каждый мог заставить статуэтку птицы взмахнуть крыльями, а уж тем более оживить её по-настоящему. Профессор Макгонагалл была непреклонна в своих требованиях: любое неточное движение палочкой, любое неверное произнесение заклинания — и результат оказывался далёк от ожидаемого. Но мне нравился этот вызов. Каждое удачно выполненное заклинание приносило удовлетворение — пусть маленькое, но настоящее. Я часто задерживался после уроков, тренируясь, повторяя движения, добиваясь идеального результата. Это было чем-то понятным, чем-то, что можно контролировать.
Но были вещи, которые мне казались чуждыми. Квиддич. Гул трибун, азартные крики, восторг в глазах Джессики — всё это вызывало во мне странное раздражение. Как они могут просто наслаждаться этим? Как находят смысл в гонках на метлах, когда в мире столько неразрешённых вопросов, когда ответы, которые мне так нужны, ускользают сквозь пальцы? Джессика с жаром обсуждала матчи, любимых игроков, стратегии. Её глаза вспыхивали энтузиазмом, она говорила быстро, эмоционально, словно каждая игра для неё была чем-то особенным.
— Представляешь, если бы мне удалось сделать такой же финт? — с воодушевлением рассказывала она, размахивая руками. — Это было бы потрясающе!
Я лишь кивал, не находя в себе сил поддерживать разговор. София тоже интересовалась квиддичем, но без фанатичного увлечения. Её не волновали тонкости стратегий, но она любила наблюдать за полётами. Гарет же просто фыркал, считая это пустой тратой времени.
— Пару заклинаний, и игра бы закончилась быстрее, — ухмыльнулся он как-то раз, чем вызвал бурю негодования у Джессики.
Я не любил эту игру не только потому, что не видел в ней смысла. Я так и не смог подружиться с метлой. Полёты давались мне хуже, чем большинству, и любое занятие, где я чувствовал себя беспомощным, раздражало меня ещё больше. Поэтому я просто молча наблюдал за их разговорами, чувствуя, как невидимая стена между нами становится всё выше.
Дни шли своим чередом. Мир не останавливался, люди смеялись, обсуждали пустяки, радовались, увлекались своими увлечениями. Я чувствовал, как постепенно отдаляюсь, но не знал, хочу ли я это остановить. Может, так даже проще. Может, так должно быть. Но внутри всё равно оставалась тень сомнения.
Всё свободное время я проводил за изучением книг, что дал мне отец. Временами тревога захватывала меня, мысли путались, и тогда я находил утешение в магии холода. Я проводил ладонью по запотевшему стеклу, оставляя на нём узоры инея, или незаметно понижал температуру вокруг себя, ощущая, как прохлада проникает под кожу и успокаивает. В такие моменты мир становился тише, чётче, а тревоги отступали. Иногда, чтобы успокоиться после тяжёлого дня, я позволял себе немного использовать магию холода. Прикосновение ледяного воздуха к коже приносило умиротворение, словно смывая усталость и тревоги.
Вечерами я оставался в библиотеке дольше обычного, ссылаясь на необходимость готовиться к экзаменам. Когда не было возможности уединиться, я скрывал книги в сундуке и читал ночью, используя заклинание «Люмос». Скрывать свои занятия становилось сложнее. Я понимал, что, чем дальше захожу, тем больше вопросов возникнет у друзей. Джессика уже пару раз спрашивала, почему я стал рассеянным, а Гарет заметил, что я реже участвую в их беседах. София ничего не говорила, но мне казалось, что она что-то замечает.
Я часто спрашивал себя, правильно ли поступаю. Иногда казалось, что я стою на грани — балансирую между жаждой знаний и страхом того, к чему они могут привести. В такие ночи я сидел у окна, глядя в бескрайнюю темноту за стеклом. Каменный подоконник под моими пальцами покрывался узором инея, расходясь ледяными прожилками по гладкой поверхности. В этом было нечто завораживающее, почти медитативное. Холод впитывался в кожу, проясняя мысли, отрезвляя от лишних эмоций. Тишина ночи была моим убежищем, пространством, в котором я мог остаться один на один с собственными страхами и надеждами. И всё же, чем больше я размышлял, тем глубже проваливался в бездну неразрешимых вопросов.
Я знал, что знания, к которым стремился, были опасны. Но они притягивали меня, как свет притягивает мотылька. Мне нужно было узнать правду. Не ради власти, не ради уничтожения — но ради понимания. Я пытался убедить себя, что мои мотивы чисты, что моя сила — это всего лишь инструмент, а не проклятие. Но может ли человек, перешагнувший через чужую жизнь, остаться хорошим? Можно ли сохранить свет внутри, если ты осознанно принимаешь тьму?
А что, если, заплатив эту цену, я потеряю себя? Что, если однажды, оглянувшись назад, я не увижу героя, а лишь пустую оболочку — тень от себя самого? Я пытался убедить себя, что мой путь ещё не предрешён, что у меня есть свобода выбора. Но чем дальше я шёл, тем сильнее сомнения впивались в меня, как занозы, которые невозможно вытащить. Я чувствовал, как они гноятся внутри, прорастая чёрными щупальцами, поглощая меня целиком. Я твердил себе, что делаю это ради них. Ради Джессики, ради Гарета, ради матери. Они были последними островками света в этом мрачном мире, но этот свет не предназначался для меня. Я не мог позволить себе привязываться. Если они останутся рядом, если я впущу их в свой мир, то обреку на ту же тьму, в которой уже плыл сам. А это было бы самым страшным проявлением эгоизма.
Я уже не знаю, что именно правильно и что есть добро и свет. Я помню тот день, когда убил мистера Коула. Тогда я убил, чтобы защитить себя и Джессику. Тогда я спасал себя, но ведь после этого я не чувствовал, что сделал что-то неправильно. То убийство терзало меня только самим фактом: ведь убивать же неправильно. Я тогда смог убедить себя, что иного выбора не было, и к тому же это ведь было сделано на эмоциях и из страха, я не мог сделать это осознанно.
Потом, когда я был в том переулке и убил аврора, то тогда я тоже сделал это, чтобы защитить. Мне казалось неправильным и жестоким то, что я там видел. Я не знал, зачем они это делали, и, может, у них были причины, а я, не разобравшись, решил, что могу вмешаться. Что, если они охотились на монстров или больных какой-то болезнью, и их спасение причинит вред другим? В результате моего бездумного поступка я мог помочь спастись монстру. Что, если завтра, в полнолуние, она разорвёт кого-то, как дикий зверь? Она ведь теперь совсем одна и может быть озлоблена на людей, а я позволил ей жить. Я не знаю, как бы я поступил сейчас, но, наверное, я всё равно не смог бы пройти мимо. Я бы всё равно вмешался, но постарался бы как-то довести дело до конца. Не знаю, мог бы, наверное, помочь самой девочке и узнать у неё самой, что именно тогда я видел. Как там её звали… вроде Мина. Тогда Грей сам помог мне, дав кольцо. Я не знаю, в чём тогда была его цель, но я думаю, что справился и без него. Или нет? Что, если я не смог бы, а мои ледяные иглы не сумели причинить никакого вреда? Я ведь мог там тоже умереть от аврора. Кольцо на моём пальце тогда вспыхнуло, и я почувствовал, как что-то тянет из меня силу, как тепло уходит из пальцев. Зеленый луч рассёк воздух, и аврор упал. Просто упал. Я даже не сразу понял, что он мёртв. Он не кричал, не пытался сопротивляться. Всё закончилось за мгновение. Казалось бы, я должен был почувствовать что-то. Страх? Вину? Но я лишь смотрел на его неподвижное тело, и внутри было… пусто. Кто он? Осталась ли у него семья и будет ли по нему кто-то горевать? Я даже его именно не знаю. Я тогда тоже действовал на эмоциях, но действовал более осознанно. Убийство было моим выбором, и я считал это оправданным. Я не задумывался после, насколько правильно я поступил, но думаю сейчас. Я говорил себе, что тот поступок был оправдан. Я осознавал, что делал. Я выбрал убить, и оправдываться уже поздно, мне остаётся только принять свой выбор.
Но вот с котёнком дело другое. Почему я чувствую себя мерзко от всего этого? Я помню его мордочку. Как я сжимал пальцы на его шее. Его тело было таким хрупким, таким маленьким… Я не знаю, почему мне было так мерзко. Это всего лишь животное. Это всего лишь шаг. Я сказал себе, что это необходимо. Что это часть пути. Что отец ждал этого. Я чувствовал себя настолько мерзко и гадко, да и продолжаю себя таким чувствовать. Это было нужно для отца, и я хочу учиться у него, чтобы стать сильным и защищать себя и других. Сила может дать мне свободу от тех, кто считает себя властителями мира, или их детьми, которые считают, что им всё позволено. Я хочу быть сильным. Я хочу быть свободным. Я хочу, чтобы никто больше не смел решать за меня, кем мне быть, что мне делать. Я хочу, чтобы никто не мог поставить меня на колени. Я хочу дать отпор всей мерзости этого мира. Правда, тогда, в тот день, у отца, я, наверное, понял, что цена может быть слишком высока. Я в стремлении стать сильным могу потерять то, что делает меня человеком. Свою душу.
Что, если во мне осталось хоть что-то, что может удержать меня от окончательного падения? Мне не нужна была власть как самоцель, и я не искал разрушения ради самого разрушения. Я стремился к пониманию. Я пытался найти способ выжить в мире, где добро становится слабостью, а слабость означает смерть. Я знал, что этот мир подчиняется своим жёстким законам, и, если я не приму их, меня поглотит хаос. Чтобы защитить их, мне нужно стать чем-то большим, чем просто человеком. Но в этом выборе крылась жестокая ирония: чем дальше я заходил, тем больше мир отнимал у меня причины продолжать бороться.
Я замечал перемены в глазах тех, кто был мне дорог. Гарет всё реже шутил в моём присутствии, его улыбки становились скорее натянутыми. София, когда была с нами, временами смотрела на меня пристально и с печальной проницательностью, будто пытаясь разглядеть в моих глазах остатки того человека, которого когда-то знала. Они не спрашивали, но мне не нужно было слышать их вопросы — я и так знал, что им нужны ответы. Но смогу ли я сказать им правду? Смогу ли я признаться Джессике, что её вера в меня — ошибка?
Но Джессика замечала, что со мной что-то не так. Она всё чаще задерживалась после занятий, не говоря ничего, просто сидела рядом. Однажды, когда мы шли в библиотеку, она вдруг схватила меня за руку, заставив остановиться.
— Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? — её голос был мягким, но в глазах читалась тревога.
Я отвёл взгляд. Как объяснить ей, что я сам не понимал, что со мной происходит? Что меня разрывало изнутри, и я не знал, какой выход искать? Я только кивнул, но ничего не сказал. Джессика чуть сжала мою руку, словно пытаясь передать хоть немного тепла через прикосновение. Гарет тоже замечал перемены. Однажды, когда мы остались вдвоём в гостиной, он неожиданно бросил книгу на стол и сказал:
— Ты ведёшь себя так, будто тебя уже нет среди нас. Что происходит?
Я не нашёлся, что ответить. Он долго смотрел на меня, потом вздохнул и пробормотал:
— Если решишь рассказать, я здесь.
И вернулся к чтению. Но теперь я знал: он не отступится. Иногда я ловил себя на том, что мне даже нравилось слушать, как Джессика и Гарет спорят. Их оживлённые дискуссии напоминали мне, что когда-то и я был частью этого. Когда-то я тоже смеялся, спорил, искал смысл в повседневных радостях. Но теперь я чувствовал себя лишь наблюдателем, чужим среди тех, кого когда-то считал близкими.
Джессика не оставляла попыток достучаться до меня, даже если я старался держаться в стороне. Она словно чувствовала, когда мне особенно тяжело, и просто оказывалась рядом. Не задавала вопросов, не требовала объяснений — просто сидела рядом, напоминая своим присутствием, что я не один.
Иногда она начинала что-то рассказывать — о занятиях, о том, как пыталась уговорить Гарета сходить с ней на матч, о новых зельях, которые она пыталась варить, но чаще всего просто болтала обо всём и ни о чём. Она говорила с лёгкостью, словно заполняя собой пустоту, которая разрасталась во мне.
— Ты же знаешь, что я не отстану, да? — однажды сказала она, мельком взглянув на меня, пока мы сидели у камина.
Я лишь хмыкнул, но внутри что-то дрогнуло.
— Слишком упрямая, — пробормотал я, пытаясь сосредоточиться на книге, но буквы перед глазами теряли смысл.
— Ага. — Она усмехнулась, устраиваясь удобнее. — Так что привыкай.
Гарет, в отличие от неё, не был так мягок в своих попытках вытащить меня из этой бездны. Он действовал иначе — он был рядом, просто как данность, как нечто незыблемое. Он не задавал лишних вопросов, не копался в моей душе, но всегда был готов поддержать, если я споткнусь.
— Ты выглядишь как полное дерьмо, — как-то раз заявил он, бесцеремонно плюхнувшись напротив меня за стол в библиотеке.
— Спасибо, Гарет. Всегда знал, что на тебя можно положиться, — устало отозвался я.
Он ухмыльнулся, но в его взгляде было беспокойство.
— Слушай, я не знаю, что у тебя там в голове творится, но если тебе нужна помощь — ты скажи, ладно?
Я посмотрел на него, и неожиданно для себя почувствовал, как в груди что-то сжимается. Они оба знали, что со мной что-то не так. Они оба видели, как я меняюсь. Но ни Джессика, ни Гарет не отстранились. Они не отвернулись, не ушли.
— Ладно, — тихо сказал я.
Гарет кивнул, словно этого было достаточно, и вернулся к своим записям.
И в этот момент я понял: даже если я сам не верил в возможность выбраться, они верили. Они были рядом, даже когда я отталкивал их. И, может быть, этого было достаточно, чтобы я продолжал бороться. Возможно, я уже давно потерял себя прежнего, но теперь я знал одно — мои друзья не оставят меня в этой тьме в одиночестве. Я хотел верить, что ещё существует путь назад. Что, возможно, мне не придётся полностью раствориться во мраке.
