Чувства весомее слов

Чувства весомее слов —

Кунигами Ренске.

Кунигами делает вдох и во внутрь проникает сладкий, почти приторный запах, который дурманит, кружит голову. Прямо как ты. Аромат яркий, резкий. Прямо как ты. Рэнскэ делает ещё вдох, и перед глазами возникает картинка. Твои волосы, развивающиеся на ветру, нежные губы, растянувшиеся в улыбке. Твои тонкие изящные пальцы, которыми зарываешься в рыжие пряди, в попытках передать через прикосновения всю нежность, всю ласку, которой ему так не хватает. Рэнскэ сжимает ладонями простынь, сминая ту в клочья. Ему тебя не хватает. Не хватает настолько, что желание тебя видеть, слышать, чувствовать затягивается удавкой на шее. Шумный выдох срывается с мужских губ, когда он, перевернувшись на спину, прикрывает лицо подушкой. Ещё вдох. А перед глазами на этот раз другая картинка: раскрасневшаяся ты с опухшими губами и блестящими от желания глазами, твоя вздымающаяся грудь, твои волосы, разметавшиеся по подушке. Колени твои дрожат от проделанной Кунигами работой. Губы его растягиваются в хищной улыбке, когда он вертит твоё милое личико из стороны в сторону, придерживая подбородок большим пальцем. Ты нравишься ему любой: заспанной с запутанными волосами, роскошной с собранными в гладкий пучок прядями, в красивом обтягивающем платье и на каблуках. Красивую и яркую, нежную и мягкую, хитрую и резвую, иногда режущую больно словами. Любит любой. Лишь бы ты только рядом была, лишь бы только прижимала к себе крепче, целовала мягко в макушку перед уходом, проведя кончиками пальцев по виску. А сейчас ты не рядом и от этого тошно, мерзко и гадко внутри. Во сне хочется твоё горячее тело руками обвить, а вместо этого приходится царапать мышцы на собственном теле. Кунигами швыряет подушку на пол, разозлившись. Ты приходишь, когда вздумается и уходишь, не предупредив. А он, как уличный пёс, ждёт ласки и нежности, жаждет любви и только твоей. Чужая ему не по вкусу: слишком сладкая, слишком правильная. Ему нужна резкая, непостоянная, а такую дать только ты можешь. Рэнскэ срывается с постели, наспех натягивает футболку и судорожно глазами по комнате рыщет в поисках телефона. Ты нужна ему прямо сейчас. Нужна и сделать с собой Кунигами ничего не может. Или не хочет. Сам он этого не понимает уже. Голова его наполняется картинками самыми разными. В его фантазиях ты та, перед кем ему не стыдно опуститься на колени на холодном полу. Звезду с неба готов в одиночку достать, только попроси ты. Но он тебе, казалось, был не нужен совсем. Кунигами день и ночь путается в догадках о том, почему ты такая не постоянная и почему ему это нравится. К чёрту мобильник. Будет трезвонить в твою дверь до тех пор, пока не откроешь, пока не выйдешь. Пока не явишься к нему. Он бежит к двери, нервно теребит дрожащими пальцами замок и, открыв её, замирает. Глазам не верит, что прямо сейчас перед ним ты. Ему кажется это морок, сон наваждение, что угодно, но только не правда. А ты в куртке кожаной стоишь и ветер холодный с волосами твоими играется. Когтями ледяными пряди перебирает, щекочет лицо. Ресницами пышными хлопаешь, пока глаза в лунном свете мерцают. Губы алой помадой вымазанные поправляешь, а Кунигами взглядом мечется по твоему силуэту то вверх, то вниз, не зная, куда деться. Жадно глазами цепляется за красивое платье и чулки в сеточку. Туфли замшевые из виду не упускает, поднимается вновь мысленно к бёдрам, которые к себе так и тянут. Очередной порыв ветра заставляет мурашки бежать по коже. От переизбытка чувств у Рэнскэ трясутся руки и потеют ладони. А ты непоколебима. Черты лица твоего смягчаются – для него это выстрел меж глаз – ты его обезоруживаешь, когда помада на губах трескается от того, что ты улыбаешься. Всего мгновенья хватает, чтобы порог, знакомый до боли, перешагнуть. Дверь за тобой закрывается, парень назад отступает, впуская тебя глубже. И речь не только о том, что он домой тебя пустил. Ты забралась под кожу, в голову. Была везде. Холодок морозный, что ты за собой привела теперь постепенно растворялся в тепле комнаты, которую согревал камин в гостиной. Кунигами губы разомкнуть собирается, чтобы сказать что-то. Что – сам не знает— в голове мысли путаются, язык заплетается, а ты не мечешься. Делаешь шаг навстречу, обхватив ладонями мужское лицо, губами своими накрываешь его. Целуешь жарко, резко. Без намёка на нежность, а Кунигами плавится, тонет в ласках твоих, поддаётся. Руками сильными обвивает талию, прижимая тебя ближе. Ему нужно чувствовать, как бешено сердце девичье колотится. Рэнскэ отстраняется, губами касается тонкой шеи, пока куртку кожаную сбрасываешь на пол. Туфли, наспех скинув, швыряешь куда-то в бок и теперь становишься чуть ниже юноши. Кунигами лишь на мгновенье отрывается от тебя, в глаза заглядывает и то, как поблёскивают его оранжевые радужки в темноте, заставляет сглотнуть ком. Цвет у них не такой тусклый, как днём, наоборот, насыщенный, глубокий, жаждущий. Ты носом уткнувшись в мужскую шею, аромат родной вдыхаешь, наполняя им лёгкие. Хорошо, спокойно. Вот как пахнет Кунигами. Уютом, заботой и любовью. Пальцами ледяными от холода лезешь нагло под ткань футболки, стягиваешь; ногтями рельефное тело очерчиваешь, улыбаешься и мужское сердце пропускает удар. Наивной и мягкой ты ему нравишься. Когда не прячешь натуру свою хрупкую за маской безразличия. Рэнскэ оберегать тебя хочется, любить и защищать, а ты не разрешаешь. Как кошка дикая шарахаешься каждого действия его, когда он пытается джентльменом быть. И ему сложно. Он раз за разом через себя переступает, пытается подступиться, а ты безжалостно мосты жжёшь, чтобы возвести новые после. Этот замкнутый круг безумия и недоговорённости обоих вас изматывает, но каждый по-разному это безумие проживает. Ты заглушаешь внутри где-то все чувства, а Кунигами мучается, мысленно душу ночами зашивает, питая надежду на то, что всё хорошо. Что ты вернёшься, что рядом будешь. Однако надежда эта постепенно гаснет. А потом опять вспыхивает маленький её огонёчек. Когда, как сейчас, на простынях холодных тебя целует, нависая сверху. Когда ты пальцами зарываешься в рыжие пряди от удовольствия, когда от эмоций кожу на его голове царапаешь, сжимая корни волос. Кунигами сползает с постели, на колени опускается, пока ноги твои освобождает от чулков, которые ему так мешают. Не торопится, удовольствие растягивает, потому что так быстро отпускать тебя не хочется. Поднимает взгляд лишь на мгновенье, а ты на локти оперевшись, приподнялась и смотришь. Хитро так, лукаво. Прядь волос вдоль шеи скользит, вдыхаешь глубоко, глазки прикрыв, а Кунигами ком сглатывает. Всем телом напрягается и ненароком голень твою сжимает. Тут же целует мягко, молча просит прощенья, а ты только пальчиком к себе манишь. И он не в силах отказываться. Как загипнотизированный с колен встаёт, на кровать забирается и руки свои по обе стороны от твоего хрупкого силуэта располагает. Глазами жадно участки оголённые изучает, но всё равно мало. Рэнскэ тянется было к бёдрам твоим, чтобы от одежды избавиться, но ладонь мужскую в сторону убираешь, сама платье снимаешь. Остаёшься в одном белье только шёлковом. И Кунигами срывается. Не в силах он больше терпеть, не хочет ждать. Талию сжимает одной рукой, а второй ногу твою на себя закидывает, губами впивается в шею, вдыхая любимый запах, который опять на подушке останется, будет фантазии грязные навевать. Хихикаешь тихо и смех бальзамом на душу льётся. Тебе хорошо, а ему, значит, тоже. Ноготками щекочешь широкие плечи, оставляя ссадины неглубокие. Горячее дыхание женское обжигает юноше уши и крышу постепенно сносит. Губами своими горячими находит твои, впивается поцелуем жадным, по-собственнически в рот проникает, вырывая из тебя первый тихий стон. Ладошки свои маленькие кладёшь на грудь ему, обвиваешь талию мужскую после ногами, а он бёдрами двигает, трётся. Ладонями рёбра щекочет, вызывая улыбку. Ищет застёжку бюстгальтера, вынуждая спину выгнуть. Отыскав, швыряет лиф на пол. Обнажённая почти перед Кунигами не краснеешь, лишь на мгновенье глаза в сторону отводишь, а он вновь заставляет на себя смотреть, пальцами лицо твоё повернув. Кунигами ладонью играет с твоей грудью, сминая то одно полушарие, то второе. Глаза прикрываешь, наслаждаясь. Второй рукой Рэнскэ очерчивает бёдра твои, тазобедренные косточки щекочет и вдруг резко к самому чувствительному месту прикасается. От неожиданности вздрагиваешь и он, реакцией опьянённый, ухмыляется. Кромку трусиков приподнимает, складки ласкает пальцем. Играется, дразнится. Стягивает с тебя бельё аккуратно и ноги свести не даёт, наоборот чуть шире разводит, подушечками пальцев касается влажной уже промежности. Фалангами смазку естественную собирает, затем по чувствительному клитору размазывает, то давит на него, то гладит. От ласк умелых голова кружится, глаза прикрываешь, губу нижнюю прикусив. А когда Кунигами этого становится мало, он пальцы в лоно твоё вводит, загибает чуть, лаская тугие стеночки изнутри. Сладкий стон — услада для его ушей. Он тебя знает вдоль и поперёк. Знает, где водить, как целовать, чтобы ты соблазнительные звуки в ответ издавала. Он то набирает пальцами темп, то сбавляет. Костяшки пальцев к губам подносишь, кусаешь, пытаясь сдержаться. А он запястье твоё берёт, к своим устам тянет, касается мягкой кожи нервными окончаниями почти невесомо. Вытаскивает из тебя пальцы, смазка блестит так грязно в лунном свете, а он руку свою к губам женским подносит. Как послушная девочка, языком влагу собираешь, обсасывая. На дрожащие колени опускаешься на кровати перед ним, тянешь вниз штаны, затем боксеры. Твёрдый член ладошкой обхватываешь, водишь верх-вниз, а Кунигами голову поднимает, щеку закусив. Волосы за ухо заправляешь, опускаешься, а он пряди на кулак наматывает, направляет, дышит рванно. Кончиком языка ласкаешь головку, а с губ мужских стон срывается. Сдавленный, хриплый. Бёдрами начинает тебе в такт двигать, приближаясь к разрядке. Чувствуешь, как корни волос стягивает, останавливаешься. Голову приподняв, пальцами влагу вытираешь с подбородка. Кунигами совсем от одежды избавляется и вновь сверху оказывается. Кивок твой — ему зелёный свет. Пару минут ласкает тебя головкой у входа, а после входит. Медленно, осторожно, чтобы больно не сделать. Хватаешься за плечи мужские, взгляд не отводишь. Вы не разговариваете, ведь слова излишни, друг друга чувствуете и без грязных каких-то слов или фраз. Движения изначально медленные и плавные постепенно набирают скорость, становятся резче, жёстче и от того приятнее. Кунигами ключицу твою кусает, стонет и чувствует, как постепенно до предела накаляется тело. Чувствует, как сжимаешься ты вокруг него, как принимаешь, как дрожишь. Последние движения его отрывистые, резкие, но ужасно приятные. Под громкий стон твой он кончает тебе на живот, пачкая чистую кожу. Тяжело дыша поправляет волосы твои, ко лбу прилипшие. Мягко целует сначала в губы, затем — шею. Ему тебя мало. Тяжко дышишь, жадно глотая ртом воздух, а Рэнскэ к тумбочке тянется за салфетками, вытирает всё то, что после себя оставил. На касания реагируешь резко, вздрагиваешь. Собираешься из кровати мужской выскользнуть, а он не пускает. Взглядами встречаетесь, и безмолвная тишина нарушается. — Останься, — хрипло просит Кунигами, а ты впервые стыдливо глаза отводишь. Боязно. — Не могу я так больше. Хочу с тобой быть. Не только тогда, когда хорошо. Хочу, чтобы засыпала со мной и просыпалась, чтобы любить себя разрешала. — Ладонью ведёт к скуле, контур губ очерчивает. — Любую тебя люблю ведь. Сонную. Заплаканную, злую, роскошную. Всю. Останься только, докажу, что не пустые звуки всё это. Губу прикусываешь, сжимая запястье мужское пальцами. — Останусь, — выдыхаешь едва слышно, но парню и этого достаточно. Глухо об грудную клетку бьётся его сердце, ушам Рэнскэ не верит. Целуешь в кончик носа его, улыбнувшись. — Останусь, — как бы самой себе теперь повторяешь, надеясь не обжечься.