глаза

Отбой — странное и разномастное для всех понятие. Кто-то мирно спит, свернувшись калачиком на жёстком тонком матрасе, а кто-то сидит и пялится на своего друга, словно видит его впервые. Этим кем-то был Танос. В темноте почти на различимо, но он видит: вот он, Нам-гю. Сидит, прижав острую коленку к груди, положив на неё голову и тихо посапывая. Кажется, реально уснул, ну или притворяется. В груди Су-Бонга плещется мерзотно-приятное тепло. Очень странное и необъяснимое, но слишком отрадное, что бы вытравить. Ебучая грязная нежность, которую он никогда не испытывал к другому человеку, по всей видимости, не собирается никуда уходить. Она уже разложила свои вещи, облюбовала наркоманскую голову за пугающе маленький промежуток времени и теперь ютится, боясь быть выгнанной. Будь воля Таноса, он бы сплюнул, словно таким образом смог бы избавиться от дурного, хотя пошлости тут мало и это пугает ещё больше. Хочется обнять. Запустить пальцы в эти fucking волосы и перебирать смолистые пряди, пока не устанешь. Провести подушечками по щеке, положить руку на плечо, в конце-концов, поцеловать. Хочется отдать всё, что есть, пусть и этого «всего» у Су-Бонга немного. Хочется выколоть себе глаза, что бы не видеть, и умереть, что бы не чувствовать. Танос продолжает смотреть, почти что пожирать взглядом, пусть и сам себя за это осуждает. Нам-гю как девушка в армии: смотреть можно, трогать нельзя. Правда, про трогать — Су-Бонг выдумал сам, уверенный, что сто двадцать четвретому это не нужно. Нам-гю не спит. Он находится на грани с дремотой и реальностью, но всё равно чувствует чужой взгляд. Чертовски любимый и желанный. Он готов притворяться вечно, если Су-Бонг будет смотреть на него всю эту вечность. Не важно как, главное, чтоб смотрел. Не отводил взор и сквозь пелену собственных мыслей разглядывал, словно что-то до глубины души сокровенное и ценное. Так, словно нашёл кошелёк с приличной суммой на дороге и не может поверить, что у него и вправду есть эти деньги. Нам-гю хотел бы смотреть в ответ, но не мог. Знал, что спугнëт, если подаст хоть какие-то признаки жизни. Скорее всего, если шелохнется, услышит «Хэй, Нам-су, вали-ка к себе, я terribly want to sleep», или что-нибудь в этом духе. Он не хочет этого слышать, так что предпочитает притворяться и дальше. Он прекрасно, прекрасно знает, что Танос не хотел бы, что бы Нам-гю знал. И Нам-гю делает вид, что не знает. Но никто из этих двоих не знает, что это — их последняя ночь, последний взгляд, сон и томный вздох на грани слышимости. Сегодня один из них умрёт.