Аффект

Разбитыми вовнутрь стеклянными глазами Виктор стоит за порогом и смотрит подбито так, почти скуляще — ответ на не самый радушный прием. Поднимает глаза на две считанных секунды и снова прячет под густыми ресницами. Но Карасев падок на сокровенное, на то, что блестит — как ворона; хочет взглянуть еще хотя бы раз. Смесь из недовольства и удивления выжженной печатью умывает лицо, вперед идет какая-то фраза про адрес, и Петр — вслед за ней. Захлопывается входная дверь позади широких плеч, вымученная морда ожидает сообщение важной новости — мусор бы сюда по пустяку не явился, учитывая напряженность их отношений. Приоткрыт рот — дышать после акта самоудушения получается только так, дабы вобрать в легкие побольше воздуха и со всей жадностью его проглотить.      — Заказали тебя, — Карасев впервые серьезно напуган от такого бесстрастного тона, подтверждающего главное опасение — всем все равно. После убийства Михалыча ничто не должно было давить на него и Жигаловских сверху; его жизнь не должна была попасть под угрозу, а контроль должен был перейти в крепкие мужские Петровские руки. Но это все же случилось, а от безысходности и недостатка информации хочется взвыть. Мозг отказывается соображать, об стенки черепной коробки ударяется эхом сказанная Виктором фраза.      — Кто?      — Не знаю. Самохин в данную секунду кажется самым бесполезным и мелким человеком на Земле. Даже по сравнению с теми самыми Жекой или Димой, которые постоянно вертелись, как юркая юла под ногами. Оцепенение от шока проходит не сразу — перед шагом в омут неизведанных Карасевым чувств и ватной пеленой, застилающей всю память, единственным воспоминанием стало заталкивание Виктора в квартиру. Дальше — сплошной сумбур и разогнанная по венам жгучая кровь. Петя целует родинки под правым глазом и крылом носа, три — на левой щеке, одну — над левым уголком губ, а другую — под правым. Вжимается щекой и ведет вдоль скулы, больно жмуря веки и сбивчиво дыша. Цепочка из чужих нервных горячих вдохов-выдохов опаляет ухо, щекочет короткие волоски на виске, и Пете нужно ближеближеближе — мужское тело припирает к входной двери ладонями, обожженными кипящей кровью изнутри. Стягивает до омертвления холодную кожаную куртку, рубашку и сжимает острые плечи, целуя элемент из четырех родинок на молочной шее. Влажно и размашисто ведет кончиком языка от точки к точке, соединяя между собой в одну сплошную; чувствует цепкое прикосновение тонких пальцев, хватающих волосы, — и кусает. Всасывает кожу и путается в ощущениях пробегающих мурашек — свои или его? На языке, во рту отпечатывается чужая кровь, которая струей скатывается вниз и пачкает ворот вязаного свитера. Карасеву не в первой чувствовать мерзкий металлический привкус, которым набита ротовая полость, но у Вити она какая-то особенная.      — Петр, — сдавленно, с ярко выраженным хрипом в голосе Самохин произносит мужское имя, и оно бьется об тишину квартиры с треском.      — Для тебя Петр Иванович, — Карасев язвит и улыбается чеширским котом, довольствуясь дерзко закатанными глазами напротив. Демонстрирует всем своим видом, что именно такой реакции добивался, а Самохин от козней порядком заебался — кусает чужую щеку и ямочки целует, отвлекая. У Пети в миг выражение лица становится удивленным, а рот самовольно распахивается, и Витя решает, что сломанный нос окажется не худшим вариантом, — вгрызается в нижнюю губу. Карасев крепко хватает пряди шоколадных волос на затылке и тянет больно, но Самохин не издает ни звука — целует со всей пылкостью и размахом. Так, как Петя не пробовал ни с кем и никогда не потому, что не умел — чувств соответствующих не вызывало. С Витей хочется все и сразу: выцарапывать клыками свое имя на бледной коже, лизаться как псины и до излома костей вжиматься друг в друга. Петя желает и шумно вбирает носом воздух, пока исколотые уличным холодом Самохинские пальцы смело сдавливают крепкую шею, большим пальцем правой руки оглаживая выступающий кадык — дергается. Карасев считывает движение, передает инициативу и жмет на запястье; чувствует, как быстро и уверенно теряет запасы кислорода, а Витя своими израненными губами отбирает последние. Излюбленная и выученная до мельчайших деталей галлюцинация не появляется — перед глазами ужасающая до мурашек по коже чернеющая пустота.      — Ты жив и жить еще будешь, понял меня? — звенящий шепот ласкает ушную раковину и предотвращает наступающий на хвост приступ истерики. Петя распахивает свои помутневшие потерянные зеленые глаза и машинально отталкивает Самохина, прячась во вспотевших ладонях. Витя ударяется затылком об обивку входной двери, но достаточно быстро приходит в себя, складывает руки на груди, в бок клонит голову и неустанно ждет. Карасев впервые предстает потерянным перед кем-либо, и для Самохина это пугающий феномен. Он следует за хозяином квартиры в самую ее глубину и неосознанно старается ходить мягче, чтобы скрип половиц не раздражал слух. Осторожно касается ткани черной рубашки напряженного плеча, сжимает в жесте поддержки и старается подобрать слова. — Тебе же есть, к кому обратиться, верно? Затылок дергается в коротком кивке, кучерявые волосы дергаются от соприкосновения с неощутимым пространством. Спустя вечно длящуюся минуту Петя все же разворачивается лицом, и Вите холодным лезвием под горло приходится увиденное: прозрачная слеза застыла на левой щеке совсем рядом с единственной Карасевской родинкой. Самохин смахивает ее большим пальцем правой руки и чувствует непреодолимое желание рассыпаться пеплом под чужими ногами.