Идеальный подарок (7*)

— С праздником! — устало, но всё же доброжелательно улыбается мне потрёпанная жизнью продавщица продуктового. Из видимых мутаций у неё лишь розовая кожа — выглядит так себе, её словно обварили кипятком. — И вас! — на автомате отвечаю я, так же на автомате изобразив открытую обаятельную улыбку. Хотя, если честно, даже не сразу соображаю, какой именно сейчас праздник. А, точно, новый год. В Данбурге тут и там стоят высокие искусственные ёлки с гирляндами и разноцветными игрушками — ага, посреди кактусов и песка. Тридцать первое декабря, блин! Пекло такое, что даже тонкая футболка и джинсы ощущаются как плотный брезент, совершенно не пропускающий воздух, а кеды, несмотря на чистку, воняют каждый день. Хоть сандалии с носками носи, в самом деле! Солнце шпарит. Выхожу из магазина на залитую светом улицу — и сразу хочется потереть загривок, который одновременно влажный от пота и как-то странно чешется. Наверное, опять сжёг кожу на солнце. Непривычное ощущение. Ну да, я ведь за всю жизнь мало бывал в настолько солнечных местах, а теперь, того и гляди, стану загорелый, как Син — вот уж кто здесь как рыба в воде и более чем доволен пеклом в любой день года. Хотя это шутка, конечно: если уж я до сих пор не потемнел, то, очевидно, и дальше продолжу лишь обгорать, шелушиться и сдирать с себя тонкие плёнки отмершей кожи, под которыми оказывается новая — такая же белая. Праздники ещё эти… Син то бегал в мыле со своей стройкой — ведь без его прямого командования здание военной части построить никак нельзя, — то был на задании, и при мысли о том, что ему дали целый вертолёт с Рарденом и разрешили переводить боеприпасы сколько душе угодно, в моём сердце ворочается зависть… Мысленно облизав Рарден.404 со всех сторон, включая нарезку внутри ствола, возвращаюсь в реальность. Так вот! А теперь Син, чуть сегодня вернулся со своих десантно-артиллерийских попрыгушек, прислал мне список продуктов для праздничного стола — настолько длинный, что теперь я обтекаю потом на этой чёртовой новогодней жаре, стараясь дотащить до дома в целости и сохранности десяток нагруженных доверху шуршащих пакетов. Может, стоило купить продукты за несколько заходов? Да нет, глупость какая-то. Сворачиваю на нашу улицу — ну да, давайте ещё и солнце будет светить прям в морду, чтоб уж точно жизнь мёдом не казалась, — и через три дома с облегчением вижу наш: два этажа, бежевые стены, тёмно-зелёная черепичная крыша и окна с зелёными занавесками. Осталось немного. Долбаные пакеты бьют по ногам, впечатываясь острыми углами металлических банок. Вот куда нам столько зелёного горошка?! Син как будто собрался готовить не то что тазик салата, а целую ванну! Но ладно, зато я наконец-то его увижу — спустя месяц. Голодный, как зверь, при одной мысли о нём аж слюни текут… и сразу с обоих концов. Дотащив пакеты до входной двери, с облегчением бухаю их на каменное крыльцо и ищу ключи по карманам. Пальцы аж дрожат и расчерчены красными полосками, оставшимися от ручек пакетов. Пусть только Син попробует не съесть этот салат до последней горошинки и последней капли майонеза! Вон, пятнадцать пачек в пакете виднеется. Всё ему в рот залью! В перерыве между другими заходами. Открыв дверь, затаскиваю пакеты внутрь, с облегчением наслаждаясь прохладным воздухом кондиционера. Ничего себе, а что это за новогодние песни-пляски играют из глубины дома? Син обычно не включает музыку. Может, кто-то в гости пришёл?.. Замерев в окружении белого хоровода пакетов — они прям по-новогоднему смотрятся, на сугробы похожи, — прислушиваюсь к доносящимся звукам. И все внутренности немедленно взлетают и начинают кружиться внутри грудной клетки, как только опознаю среди музыкального шума баритон Сина, без слов мурлычущий в такт мелодии. Не сдерживаясь, мысленно нащупываю его и, даже не спрашивая разрешения, врываюсь в сознание — слегка опешившее от такого напора, но тут же крепко обвивающее в ответ. Однако дальше раздаётся неожиданное: «Не заходи в столовую! Стой там». Что это значит? В доме и правда гости? Кто-то из его многочисленной женской родни? Или… Я разочарованно морщусь: только не говорите, что он притащил с собой Экхарда! Я вообще-то рассчитывал потрахаться, а вместо этого придётся и правда строгать салаты и строить из себя приличного человека, которому очень интересно играть с ребёнком и смотреть новогодние фильмы. От такой перспективы хочется оставить пакеты прямо здесь на полу, развернуться и уйти. Пусть без меня это всё, пожалуйста, а я где-нибудь в баре посижу. «Никого тут нет, — перебивает моё разочарование мысленный голос Сина в моей голове. — Просто устроил тебе сюрприз». Час от часу не легче! Нет, ну ладно, никакой сюрприз не может быть хуже, чем перспектива встречать новый год с трёхлеткой, но… Всё равно, я не особенно люблю сюрпризы. Мало ли, что там окажется. Большую часть моей жизни новшества и перемены были в основном к худшему, и даже сейчас — с Сином — отсутствие контроля над ситуацией скорее напрягает, чем радует. — Хорош нагнетать, — на этот раз Син, появившийся в дверном проёме во плоти, говорит это вслух. И я не могу сдержать улыбку, хоть и прикусываю губы. Какой он всё-таки ахуенный… Весь, от свежей стрижки и бежевой футболки до песочно-камуфляжных штанов и форменных чёрных ботинок — куда ж без них, он ведь пополам переломится, если кроссовки наденет. Торопливо осмотрев сверху донизу — всё в порядке, ранений не видно, — дальше уже ощупываю взглядом жадно, смакуя: и рельеф груди, обтянутый плотной хэ-бэ футболкой — вообще-то армейская униформа не рассчитана быть настолько порнушной, это просто Сину максимальный размер впритык, — и загорелую шею, в которую так и хочется вцепиться зубами, и самоуверенную улыбочку с выступающими кончиками клыков. Син обожает, когда им восхищаются. Мигом забыв о плане налить ему в рот майонеза — теперь у меня есть гораздо более интересный план, — переступаю через пакеты и направляюсь к Сину, не отрывая от него голодного взгляда. — Стоп! — он шагает вбок, перекрывая дверной проём, и поднимает указательный палец. — Не заходи в столовую. — Нужна мне твоя столовая. — В два шага достигнув этого идеально-возбуждающего тела, хватаю его за талию, прижимаю к соседней стене и впиваюсь в сахарно-мандариновые губы, мысленно поясняя: — «Я и тут прекрасно тебя выебу». Конечно, это жадное засасывание не больно-то похоже на поцелуй — и синяки оставит, — но я не хочу прерываться. Будет знать, как бросать меня так надолго! А ещё, судя по вкусу на губах, уже и праздничные закуски без меня хомячил. Еле удержавшись на грани укусов — я настолько проголодался по нему, что с удовольствием вырвал бы кусок и сожрал, — отодвигаюсь, чтобы быстро осмотреть ещё раз — всё моё! — и, тяжело дыша, бормочу: — Дай. Не дожидаясь, впиваюсь в шею просто так, покусываю, хватаю зубами всюду: и ниже за плечо в футболке, и выше за чуть шершавую от щетины челюсть, — а сам уже лапаю его за пояс, надеясь нащупать на ремне нож. Бля, нет ничего! Ну и ладно, тогда хоть ремень расстегну. Тем временем Син всё же дотягивается пальцами до своей шеи и торопливо процарапывает две неаккуратные линии, быстро наливающиеся тёмно-красной, идеального оттенка, кровью, наполняющей мои ноздри тонким ароматом с ноткой железа. Пусть у меня не такой чувствительный нос, как у Сина, но запах его крови я не спутаю ни с каким другим. Как и вкус. Блин, хочется аж причмокивать, вгрызаться и высасывать её принудительно, потому что кажется, что капли текут слишком медленно. Хотя это не так: сердце Сина рядом с моим частит, и кровь лихорадочно несётся по сосудам — и ко мне в рот тоже, — но этого мало, слишком мало. Его слишком мало. Я хочу больше. Хочу всё. Краем сознания отмечаю лёгкую боль пониже правого запястья: оказывается, Син уже тоже меня грызёт, плотно прижавшись губами к коже, чтобы не упустить ни капли. Слившись в общий кровоток, общий жар тел, общее переплетённое сознание и общее, пульсирующее во всём теле, желание, мы хоть и медленно, путаясь в ногах и обтирая друг друга о стену, но всё же добираемся до гостиной — где есть диван и, слава всем богам, пульт управления от музыкальной системы, а то этот слащаво-радостный «Новый год с тобой, любимая» сейчас из ушей потечёт. Наконец-то, блаженная тишина! Расстёгивать кнопки на его штанах одной левой рукой неудобно, и Син, заметив мои безуспешные попытки, сам расстегивает их в два счёта, а я тем временем принимаюсь за собственные. На всякий случай уточняю: «Моя очередь». «Да я понял», — слабо выдыхает он в моём сознании, полностью сосредоточенный на происходящем снаружи. — «Где причиндалы?» Присосавшись к его шее, кошу глазами по сторонам. На тумбочке и кофейном столике ничего нет: конечно, я ведь наводил порядок на случай гостей, поэтому убрал салфетки и прочее… куда? А, в нижний ящик, как раз рядом с диваном. Прижимая меня к себе, Син легкомысленно бухается спиной на диван, который возмущённо скрежещет ножками по полу, а я отрываюсь от шеи — но тут же приходится вернуться обратно и зализать его царапины, не хватало ещё диванные подушки испортить. Убедившись, что кровь остановилась, тычусь лицом в щёку Сина, намекая, что пора бы и ему оторваться от моей руки. Потому что мне нужен его рот. Потому что я хочу целовать его, чувствуя на губах запах крови, на языке — железистый привкус, а в сознании — податливость. Сейчас моя очередь, в конце концов, и я хочу, чтобы этот комфортно-тёплый, приятно-влажный и подчиняющийся рот был моим в полной мере. Кхм… А ведь если продолжить эту мысль… — Спускайся, — бросаю я, спрыгнув с дивана и оперативно расшнуровывая кеды. В два счёта стянув с себя одежду и отшвырнув потные кеды подальше, с удовольствием обнаруживаю, что Син тоже снял футболку и действительно опустился ниже — так, что голова теперь на середине дивана. Приподнялся на локтях и разглядывает моё тело жадно-одурелым взглядом голодного человека, дорвавшегося до щедро накрытого стола. Я тоже не могу удержаться, чтобы не провести и взглядом, и ладонями по его груди, не забыв легонько щипнуть соски: в сознании Сина вспыхивает острое удовольствие и мгновенно отзывается в моём сознании, растекается по телу возбуждением, мышцы напрягаются в сладком предвкушении, а стояк подрагивает и течёт смазкой. Как же я соскучился… Так что я быстро запрыгиваю на диван и, оседлав плечи Сина, бухаюсь ладонями на подлокотник впереди. Сложно сказать, что более приятно: первое, такое чувствительное, прикосновение возбуждённой до предела плоти к любимым губам или само предвкушение, как эти губы сейчас… Да, сделают именно это: податливо возьмут тебя внутрь, в это тесное, тёплое и поглаживающее языком пространство. Это ощущается действительно как отдельное пространство внутри всей остальной реальности — место, где сосредоточено твоё наслаждение, где все нервы напряжены, где имеет значение лишь одно: отключить голову и двигаться, с каждым толчком погружаясь в чёрную глубину удовольствия… …Куда я в конце концов и падаю окончательно, чувствуя, как ладони Сина с силой удерживают мои бёдра, не позволяя упасть на него в реальности. Хорошо, что с Сином можно расслабиться и не контролировать себя: он сам следит, чтобы в момент оргазма я не заталкивал стояк ему в горло. Как же классно ни о чём не думать, а просто валяться с закрытыми глазами, остывая после активных движений и чувствуя, как Син довольно ворчит, то тычась носом мне под мышку, то вылизывая соски — мне-то без разницы, но ему просто нравится это делать, — пока его стояк трётся влажной головкой о мою ногу. Движения его кулака медленные, с оттяжкой, но всё же и он соскучился, поэтому кончает через пару минут. И вскоре, судя по бумажному шуршанию салфеток, начинает вытираться, а затем вытирает и меня. Не хочу возвращаться в реальность, хочу ни о чём не думать и просто смаковать свежий прохладный воздух, гуляющий по просторной комнате. Как хорошо жить с современными удобствами, а не в клетке, окружённой десятками таких же клеток с немытыми телами, и не в бочке из-под тухлой рыбы… Всё так же с закрытыми глазами говорю: — Что за сюрприз? — Пойдём, — в голосе Сина слышна интригующая улыбка. Поднявшись, тянет мою руку, и я нехотя открываю глаза. Надеюсь, его «сюрприз» — не ожидающая меня на кухне новенькая доска для строгания салатов — целой новогодней ванны. Но мои мысли перебивает его следующая фраза: — Кстати, это ты зря. Лучше закрой обратно. И не подсматривай! — Дай хоть штаны надеть. Когда мы оба застёгиваем штаны, я покорно закрываю глаза обратно и честно изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не подглядывать, когда Син тащит меня за собой в сторону столовой. Даже когда ногой цепляюсь за угол дивана. Даже когда впиливаюсь плечом в дверной косяк — только жмурюсь сильнее и шиплю сквозь зубы. Долбаное «доверие»! Иногда мне кажется, что его переоценивают. Под подошвой чувствую мягкий коврик столовой — я знаю, что он чёрный с красными зигзагами, это Син выбирал, — так что сюрприз должен быть уже скоро. И правда, мы останавливаемся. Топчусь с зажмуренными глазами — так ещё глупее, чем когда идёшь, — и вслушиваюсь в окружающее. Впереди — тонкий звон стекла. Как будто приоткрыли стеклянную дверцу шкафа. Но у нас ведь нет ничего подобного… Или что, Син купил парадный сервант для хрусталя?.. — Нюхай. — Мою руку тянут вперёд. Однако я упираюсь и дёргаю свою руку обратно. — Не буду. Сначала скажи, что это. — Да не боись! Чтобы не возиться долго с моим сопротивлением, Син со всей силы толкает меня в спину, и я, по инерции пролетев пару шагов, впечатываюсь лицом — и всем телом тоже — в какую-то стену, прохладную и словно бы стеклянную. Так, бля, хватит с меня этой херни! Открываю глаза — и упираюсь взглядом в сияющую белой подсветкой высокую и раскидистую зелёную ёлку. От неожиданности и восхищения замираю. Вот что дзынькало стеклом! Посреди столовой стоит полностью прозрачный стеклянный ящик — судя по всему, холодильный, — а в нём, осиянная белым светом прожекторов в углах ящика, возвышается роскошная живая ёлка. Высоченная, метра три, даже выше нас с Сином. Должно быть, специальный сервис для тех, кто посреди пустыни хочет устроить себе классический новый год со снегом — потому что именно снег искрится под нижними ветками. Во всяком случае, выглядит как настоящий. На ёлке зелёные иголки прихвачены белой изморозью, блестят серебристые шары, также на серебряных нитках висят мандарины, завёрнутые в серебряную фольгу, а ещё среди всей этой зелени и серебра подвешены небольшие тёмно-бордовые… кусочки? Комки?.. Приглядываюсь, чуть не уткнувшись носом в стекло. Они влажно поблёскивают в новогодних огнях и выглядят непривычно для украшений — несимметрично и даже как-то бесформенно… Нет, я знаю, на что они похожи, просто видеть это слишком неожиданно на ёлке, потому что это маленькие… сырые сердца?! — Ага, — подтверждает довольный голос Сина из-за спины. — Пока в магазе стоял, как раз свежую партию куриных подвезли, ну я и взял. Ты наверх посмотри! Удивлённо хлопая глазами — от растерянности все мысли вылетели из головы, и она совершенно пустая, — поднимаю взгляд выше. Вместо звезды на вершине ёлки возвышается некая конструкция из тонких металлических проволочек-подпорок, на которых гордо красуется сердце побольше, тоже замороженное. — Это выглядит как-то... Запинаюсь, подбирая подходящее слово. Странно? С прибабахом? Как еловый алтарь для больных на всю голову Древних богов?.. — Шикарно выглядит, — уверенно заявляет Син. — А пахнет ещё лучше. Он с уже знакомым мне тонким звоном стекла приоткрывает переднюю стенку прозрачного ящика, и через узкую щель наружу струится ледяной воздух, который в тепле столовой превращается в пар. — Нюхай быстрее! Пока весь холод не вышел. Ткнувшись носом в щель, втягиваю воздух из стеклянного ящика. Он морозный и пахнет терпкой еловой хвоей, сладкой кислинкой мандаринов и густым запахом сырого мяса с железистой ноткой крови. Мясу уже полдня, а то и сутки, оно уже не совсем свежее, и это одновременно отталкивает, но и… притягивает. Даже по-своему возбуждает. Вызывает в памяти все эти воспоминания: отвратительные — когда меня насильно приучали к сырому мясу, — но и болезненно-приятные, потому что тогда это был способ получить кровь, пусть лишь несколько капель, пусть не самую свежую, но всё же. Из-за всех этих воспоминаний я даже сейчас сглатываю наполнившую рот слюну и непроизвольно облизываюсь, как давно завязавший наркоман при виде дорожки грязно-белого порошка. Тем временем Син, наклонившись, подныривает к ящику ниже меня и, тоже сунув нос в щель, втягивает воздух шумно, с очевидным удовольствием. Я прикасаюсь к его сознанию: для него это всего лишь приятный букет вкусных запахов. Тоже облизывается, довольный: — Пахнет как праздник! Вон, смотри, разных групп взял, специально набором деликатесы продают. Теперь, когда он сказал, замечаю, что под ёлкой виднеются края пакетов с кровью, закопанных в снег. — А сердце? Оно же… не человеческое? — спрашиваю с опаской. Нет, я вроде и сам это вижу, но мало ли. — Ну… — Син отрывается от щели ящика и смотрит на меня снизу вверх, хмурится виновато, и это настораживает. У кого он его вырвал?! Однако дальше, к моему облегчению, всё же звучит итоговое: — Нет. Но если ты прям соскучился… — он многозначительно, с намёком поднимает брови, — так я найду. Может, не сейчас, а к четырнадцатому февраля, но найду. Кандидатур-то всегда хватает, у кого можно конфисковать. — Это мне? — осознаю я вдруг. — Ну да, а кому ещё? — отодвинувшись от ящика, Син разгибается и закрывает дверцу. — Я вообще-то мясо не ем. — Я вообще-то тоже, — тон получается рычащий, да и внутри закипает злость. — Да конечно, — не глядя на меня, он аккуратно закрывает ящик на маленький блестящий металлом замок. — Да конечно! — вот теперь в моём голосе недвусмысленно слышатся все кипящие в груди эмоции. Однако Син поворачивается ко мне спокойный: — Чё ты бесишься? Что тебе опять не слава богам, а? И что вдруг за новость такая, что ты мясо не ешь? А О’Коннору кто сердце вырвал и сожрал, я, что ли? Сидел там перемазанный в кровище, с таким амбре на весь трибунал, что мне самому тебя сожрать хотелось. — Он сбивается с мысли и задумчиво поднимает глаза к потолку. — Или выебать. Как я сейчас задним числом понимаю. — Возвращает взгляд на меня и продолжает в прежнем нахрапистом тоне: — А теперь вдруг нет? — Нет! — упёрто настаиваю я. — Потому что это не… Это не я! Это… — заикаюсь, не понимая, какими словами объяснить подобное тому, что не был там со мной и не видел всю мою жизнь день за днём. — Да, я делал это, но… Не потому, что я этого хотел! А теперь — опять? — утыкаю указательный палец в прохладное стекло, за которым сияет ёлка. — Я теперь всю жизнь должен быть таким? А я, может, не хочу. Я, может… Но теперь вот это — только это — то, что меня определяет? И из всего разнообразия подарков, из всего, что можно купить, ты купил именно это?! Чувствую, что меня уже понесло в эмоции, застилающие разум пеленой ярости, но сдерживаться не могу, да и не хочу. Вот эта ярость — она моя. А привычка к мясу — навязана мне, и теперь мне снова её навязывают, поставив посреди нашего дома — моего дома! — эту чёртову кровавую ёлку как напоминание обо всех этих годах, когда… Но неожиданно меня сбивает с потока мыслей и ярости спокойный вопрос Сина: — А ты купил мне подарок? И этот простой вопрос словно окатывает меня ведром холодной воды, смывая злость. Блин, забыл. Хотя как я мог забыть, если все последние дни все окружающие без исключения повторяли мне «С наступающим»? Говорили, и говорили, и я видел ёлки на улицах, видел яркие упакованные подарки и гирлянды в каждой витрине — и ни на секунду не задумался, что должен купить Сину подарок. Бля… Вот я же стараюсь! Стараюсь быть социально приемлемым, следовать общепринятым ритуалам, отвечать «И вас тоже», улыбаться и кивать — и всё равно не уследил. Тупые праздники… А Син, воспользовавшись моим замешательством, таранит меня подальше от стеклянного ящика. «А то, — мысленно подтверждает он мою трактовку его намерений. — Ты не представляешь, сколько он стоит, так что выражай эмоции где-нибудь в другом месте. Вон, подушку побей». Когда я вяло отпихиваю его — расстроенный то ли его «подарком», то ли тем, что сам облажался по-полной, — Син перехватывает мои запястья и заводит за спину. Продолжая наступать на меня — так, что в итоге я, отступая всё дальше, упираюсь голыми лопатками в стену. Снова дёргаю руки — не в полную силу, но уже более настойчиво, — однако Син сжимает их крепче и ближе прижимается голой грудью к моей, наполняя жаром горячей кожи. И это ощущение — когда он вжимает меня в стену и с предвкушающей усмешкой смотрит на мои губы, так близко, что я чувствую его дыхание, — предсказуемо отзывается внутри резким возбуждением. Дыхание становится глубже, сердце ускоряет темп, зубы невольно сжимаются — а взгляд Сина становится в три раза более довольным, потому что он прекрасно меня знает, — и я дёргаю руки уже по-настоящему. Ну ладно, он также знает, что сейчас я не буду бить лбом ему в лицо. Праздник вообще-то, и всё это несерьёзно. Просто я не могу показать прямо, насколько это меня заводит — вот так подчиняться его силе. За всю жизнь я очень мало кому мог бы это позволить, но — в глубине души — приятно отдать контроль. Конечно, только тому, кому доверяешь на двести процентов. Но Син, видимо, не настроен на полноценное противостояние, потому что вместо этого он приближает своё лицо к моему — в тёмно-карих глазах светится белёсыми пятнышками моё белобрысое отражение — и окончательно сбивает с боевого настроя мурлычущими словами: — Раз ты не подготовил подарок, я выберу его сам. И нет, мы не будем ломать ёлку. Желание — только в пределах кровати. Угадаешь? — Напоследок проводит всей поверхностью языка по моим губам, медленно и со вкусом. Отпустив мои руки, направляется к лестнице на второй этаж — в спальню, — и вся его спина выражает абсолютную уверенность, что я пойду следом. Ну что ж, я и правда проебался, нет смысла отрицать или сопротивляться — и не то чтобы я хотел сопротивляться, когда Син планирует снять с меня штаны. После небольшой квартиры с микроскопической спальней, где одна лишь кровать и помещалась, этот дом мы выбрали за просторность: каждому — по вместительной комнате, но поскольку по факту спим мы в «спальне Сине», именно она поистине огромная. Ага, можно перетрахать друг друга в каждом углу и ещё место останется. Снова скинув штаны — а он, оказывается, и трусы не надевал с прошлого раза, — Син запрыгивает на широкую кровать и разваливается, вальяжно откинувшись на спинку и расставив ноги, а мой взгляд невольно магнитится к тому, что между. Ё-моё, почему его стояк настолько идеальный, что хочется провести языком вдоль каждой венки, а лучше взять в рот всё полностью, присваивая это сокровище от крупной розовой головки до тяжёлой мошонки? И Син, конечно же, оценив мой примеривающийся взгляд, похлопывает себя по бедру. — Давай, покажи, кто твой любимый командир. — Однако, когда я направляюсь к кровати, вытягивает ладонь, показывая знак «стоп», на что я по армейской привычке сразу замираю. — Не-не! Не так. Раздевайся. — Как? — глупо переспрашиваю я. Смотрю на окно слева: в отличие от того, которое рядом с кроватью, это не зашторенное, и за ним прямо напротив виднеется соседский дом с рядом окон. Буквально физически ощущаю, как эти тёмные прямоугольники следят за мной — ага, ожидая, когда я начну изображать стриптиз. — Ладно, можешь закрыть жалюзи, — милостиво разрешает Син. — Не будем отвлекать профессора от научных штудий. Но чтоб разделся прямо там. Бли-ин… Морщу нос. Понятно, что не сработает, но всё же пробую «милую мордашку» — у Сина слабость к этому моему выражению лица — и тихий смущённо-просительный голос: — А можно завязать тебе глаза?.. Он в ответ хитро щурится: мол, знаю я все твои трюки. — Исключено. Мигом растеряв напускную милоту, рявкаю басом: — Да бля! Хотя, с другой стороны, я уже больше выделываюсь для проформы — или по привычке. Так-то если прислушаться к себе, мысль раздеться под оценивающим взглядом Сина уже не вызывает такого отторжения, как раньше. А может, даже вызывает лёгкое чувство удовлетворения. Ведь Син до сих пор со мной, и страхи не оправдались, и, значит, что-то во мне всё же есть — такое, что можно любить. Так что ладно, пока он не заставляет меня и в самом деле скакать вокруг шеста или вставать в пин-ап позы, кокетливо хлопая глазами, просто раздеться я могу. Потому что для него. И даже отвечаю на его взгляд — повторяя его фирменную самодовольную улыбочку. А что, не только ему здесь можно быть звездой! Хотя от его сознания всё же на время закрываюсь: несоответствие между внутренним восприятием себя и внешним образом, который видит Син, сбивает с настроя. Приближаюсь к кровати неторопливо, без спешки, красуясь насколько могу. В принципе, это как выходить на арену — под аплодисменты публики, — хотя всё же хорошо, что боёв голышом у нас не было. Плавно опускаюсь на кровать и ползу к Сину, всё так же глядя ему в глаза. Ну и? Чего же хочет любимый командир? В голове раздаётся: «У тебя был отличный план пососать, начни с него». Да не вопрос. Распластавшись между ног Сина, смотрю ему в глаза и провожу языком по члену. Хотел смотреть? Пусть смотрит. И вжиматься бёдрами в гладко-скользкое покрывало, усиливая нажим на собственный стояк, помогает добавить этой сцене возбуждения. Однако, когда я уже увлечённо ускорился, Син вдруг останавливает. Заставляет выпустить член изо рта, проводит большим пальцем по моей нижней губе — конечно, ныряет внутрь, чтобы провести подушечкой по языку, — и говорит: — Иди сюда. Я хочу тебя видеть. Сунув мне в руку всё необходимое, устраивается на подушках пониже — давая мне пространство, но всё же оставив за собой возможность смотреть. Возбуждение уже настолько сильное, что я соглашаюсь без малейшего сопротивления, мигом натягиваю на него презерватив, щедро поливаю смазкой и, широко расставив колени, седлаю бёдра Сина, примеряясь к его скользкому от смазки стояку. Собственная жаркая пульсация между ног, наполняющая член кровью всё больше с каждым ударом сердца, требует подчиниться любому требованию, если это поможет кончить. Насаживаться немного больно — но и сладко, и даже ещё слаще от жадного взгляда Сина, лапающего моё тело. Только его взгляд имеет такую силу — добавлять удовольствия, когда я, тяжело дыша и кусая губы, опускаюсь всё ниже, принимая его полностью до последнего сантиметра. И, опустившись до упора, сразу хочу начать двигаться, однако Син кладёт ладонь мне на середину груди: — Стоп. Чувствую, как сердце сильно колотится, каждым ударом отдаваясь в его ладони. А он медленно ведёт ею по моей коже, скользя то выше — обхватывает пальцами шею, — то ниже, по рёбрам и животу, так плавно, что это даже не щекотно. Направляет каждое движение руки взглядом: сначала тёмно-карие, почти чёрные с расширенными от удовольствия зрачками, глаза останавливаются то на моих губах, то на плечах — и сразу за ними следуют ласкающие, мягко поглаживающие пальцы. Син добавляет и вторую ладонь, симметрично гладит мои бёдра, перебирается на задницу, мнёт её, чуть царапая ногтями, и возвращается вперёд, дразняще обводит стояк — уже подрагивающий в предвкушении. В этот момент Син впервые отрывает взгляд от собственных рук и поднимает его на моё лицо — чтобы увидеть, что будет, когда он наконец-то крепко сжимает ствол, усиливая сладкую пульсацию. Я рвано выдыхаю, каждый уголок сознания наполняет мысль-просьба: «Ещё», — но Син не торопится, смотрит мне в лицо, разглядывает каждую черту, изучая реакцию на его плавные движения. Как бы я хотел, чтобы они ускорились, позволив мне кончить, — даже сжимаю его предплечье, упрашивая без слов, — но Син, конечно, будет ещё долго растягивать удовольствие. И меня. Так что сладкое давление с моего члена предсказуемо исчезает, зато обе ладони ложатся на талию и направляют, требуя начать движение. — Не вздумай закрывать глаза. — Его собственный взгляд по-хозяйски бродит по моему телу, с явным удовольствием останавливаясь то на одной детали, то на другой. Но я всё же для проформы взбрыкиваю: — Или что? — Два наряда на кухне вне очереди. Салаты тебя ждут. Даже притормаживаю от удивления: — А если не буду закрывать глаза? Син усмехается: — Тогда свободен на весь вечер, я сам всё приготовлю. Я распахиваю глаза даже шире в приятном удивлении: — Так что ж ты сразу не сказал?! — и мигом беру бодрый темп. Однако Син сжимает мою талию сильнее, останавливая. — Ну-ка стоп, куда поскакал? Минимум полчаса ещё. Улыбнувшись с хитринкой, сжимаю мышцы, медленно поднимаюсь, скользя по всей его длине, и так же неторопливо опускаюсь обратно. — Думаешь, тебя хватит на полчаса? Вот теперь Син обвивает мою талию одной рукой, удерживая на месте, а сам приподнимает бёдра, входя до упора. Другую руку заводит мне за спину, нажимает ладонью между лопаток, требуя наклониться, и я наклоняюсь к его лицу, смотрю в глаза, чувствуя, как он продолжает это медленное движение — то выходя буквально на пару сантиметров, то снова наполняя меня до предела. — А ты сделай так, чтобы хватило. Это мой подарок вообще-то. А будешь выёбываться — поставлю раком, отдеру как сидорову козу и отправлю на кухню. Всё понятно, лейтенант? И вот что можно ответить капитану Блэйку? Только: — Так точно. — Отлично. Он отодвигает меня на исходную позицию, усадив на свои бёдра, а сам закидывает руки за голову, явно намеренный наслаждаться зрелищем. — Приступай. Я кошусь на будильник на тумбочке. Полчаса, блин, до собственного оргазма! И не трогай себя, ничего. Но ладно, сам виноват, а ведь мог бы обойтись коробкой с бантиком... Так что я откидываюсь назад, опираюсь на руки и, поудобнее расставив колени, начинаю медленно двигаться, стараясь нащупать наиболее приятный угол. Однако Син всё же только с виду такой суровый, а сам не может удержаться от того, чтобы сделать мне приятно: то дразняще проводит по всей длине члена, то легонько барабанит кончиками пальцев, то прижимает ладонь к головке, позволяя тыкаться в неё и потираться о влажную от моей смазки кожу, — а в конце концов даже снова притягивает меня к себе для поцелуя. Нехотя оторвавшись от его умело ласкающего языка — но надо же и дыхание перевести, — обнаруживаю, что полчаса как раз прошли. — Время, — указываю на циферблат. — Вот так, значит? Всё по тарифу? А я-то думал, что у нас по любви. Но у меня уже ноги устали в такой позе и кончить хочется неимоверно, так что я возвращаюсь к наиболее приятному положению — когда на каждом движении внутри крупная головка Сина касается той самой нужной точки и посылает волны удовольствия прямо в мой мозг, — и перехожу к активным действиям. Поначалу хочу всё же попросить Сина помочь, но вскоре чувствую, что наслаждение растёт и так, просто от моих движений. Кончить без рук удаётся не каждый раз, но сейчас всё идёт к этому. Не выдержав, прикрываю глаза, сосредоточившись на быстрых ритмичных движениях — чтобы не сбиться, не потерять нужную точку и не потерять темп. Вот-вот, ещё немного... Ещё... Оргазм такой сильный, что я прикусываю нижнюю губу до крови, лишь бы не застонать. Всё тело захвачено ощущениями и как будто не совсем мне подчиняется, и единственное, что я сейчас точно могу делать, — это дышать. Всё остальное под вопросом. Вскоре всё же осознаю в пространстве свои руки и ноги. Прислушиваюсь к сознанию Сина: он тоже кончил, вот и отлично. Открыв глаза, осторожно слезаю с него, чувствуя, что конечности подчиняются со скрипом. Вытершись, на дрожащих ногах шагаю к шкафу, чтобы взять чистую одежду. — Ты всё-таки закрыл глаза, — раздаётся за спиной. Но я отвечаю с абсолютной уверенностью: — Иди нахуй. Или готовишь сам, или заказывай пиццу. Идеальный глубокий бархатистый голос лишь смеётся в ответ. — Ты серьёзно думал, что я подпущу тебя к готовке? Разворачиваюсь — и смотрю в это довольное собой, зубасто улыбающееся лицо. — А что, нет? — Конечно, нет. По ходу, ты забыл про комбайн. Сейчас всё туда закинем, и он за две минуты организует все салаты. Ну вот, я и правда забыл про кухонный комбайн. Так же, как забыл про подарок. Не придумав лучшего ответа, запускаю в Сина трусами. — Да ладно, классно ж получилось, — он, улыбаясь, перехватывает трусы на лету. — Подарок удался. — Обращайся. — Отвернувшись к шкафу, я беру с полки другие. В следующую секунду Син оказывается у меня за спиной и обнимает, прижимаясь горячим голым телом. Мурлычет в ухо: — И обращусь. С новым годом.