Это никогда не сможет стать привычным

— Я так устал.  Чанбин поворачивается назад и замирает. Сынмин в ночной тьме, подсвеченной фонарями аэропорта, выглядит нереально, но в тоже время… естественно. Такой уставший, с отеками и синяками под глазами, с сухими губами и вялыми конечностями. Он с трудом держит себя на месте, наклоняя голову в бок, навстречу легкому ветру. Кажется, еще чуть-чуть и провалится в сон.  Чемоданы катятся до ближайшей скамьи. Чанбин подходит к Сынмину и забирает у него сумку, а другой рукой устраивает его голову на своем плече.  — Он сказал, что скоро подъедет. Потерпи немного. В машине поспишь, — шепчет в волосы.  — Мне не нравится, как я себя вел. И веду, — раздраженно бормочет Сынмин.  Чанбин хмурится, но понимает, о чем идет речь.  — Давай поговорим об этом потом, хорошо? Сядем пока что на- — Эй! Они одновременно вздрагивают и отстраняются, потому что обращаются явно к ним. Быстро находя взглядом источник звука, разочарованно вздыхают.  — Блять, Чан! Весело улыбающийся Бан Чан выходит из машины и чуть ли не вприпрыжку доходит до них с раскинутыми в стороны руками.  — Я так рад вас видеть! Как отдохнули?  — Если бы не орал еще так, я может и улыбнулся тебе, — говорит сдавленно Чанбин, пока его крепко обнимают.  — Я приехал в три ночи, чтобы вас забрать! — Тебя никто не просил! — Чанбин тут же возмущается.  — Ладно, давайте сюда ваши чемоданы. Вы пока залетайте в машину. Я всё сделаю, — Бан Чан движется так активно и быстро, что остается просто послушаться его. 

…

— Поможешь до квартиры чемоданы донести, а, пожалуйста? — Что, на руках его понесешь, да? — ухмыляется Бан Чан.  Чанбин ничего не отвечает и аккуратно будит Сынмина, чтобы прошептать: — Выйдешь из машины и запрыгнешь мне на спину, хорошо?  Он боялся, что придется долго уговаривать, но, на удивление, в ответ ему сразу же устало кивают.  Вскоре они втроем оказываются в квартире. Бан Чан оставляет вещи в прихожей и бросает радостное «ба-ай», прежде чем уйти. Чанбин предлагает ему переночевать у них, но тот качает головой и, хлопнув дверью, исчезает.  Надо как-нибудь пригласить его на ужин, думает Чанбин, пока укладывает Сынмина в кровать. Хотя он несколько раз говорил, что приезжать — особенно ночью — не стоит. Они и сами смогли бы доехать до дома, вызвав такси. Но Бан Чан настойчиво предлагал свою кандидатуру и действительно приехал. По-другому быть и не могло. Это же Чан.  — Что бы ни происходило в твоей голове, — шепчет Чанбин. — Отдыхай. Люблю тебя. Он выпрямляется и, не находя в себе сил на душ, обходит кровать и заваливается рядом. В сон втягивается моментально. 

…

На следующий день то самое «поговорим потом» наступает, когда они усаживаются на диван в гостиной после плотного ужина, сытые, свежие, выспавшиеся, восстановившиеся после путешествия по Италии, Франции, Испании и Австралии. Всё-таки приятное это чувство: возвращаться домой, каким бы активным и насыщенным ни был отдых.  Но есть один момент, который беспокоит Сынмина, поэтому, когда Чанбин подползает к нему ближе и обнимает за живот обеими руками, не выдерживая напряжения, он выпаливает измученным голосом:   — Я не знаю, как себя теперь вести.  — Почему?  — Я… Что на меня вообще нашло? Я не узнаю себя, — прикрывает лицо руками.  Чанбин вздыхает.  В поведении Сынмина и правда было что-то новое. Может ему вскружила голову романтика городов так, что эта романтика поселилась в нем самом. Или же он всегда был романтиком, просто боялся показывать себя с этой стороны. Или может он и не знал, что способен на такое? Но факт остается фактом: Сынмин оказался намного более нежным и ласковым, чем показывал себя прежде.  В их четырехлетней дружбе и отношениях длиною в три месяца тем, кто вечно прилипал и нежничал был Чанбин. Но никак не Сынмин, который при любых касаниях к себе хмурился и отталкивал, а если и удавалось его поймать и прижать к себе, то закатывал глаза и держал руки по швам.  За этими двумя было весело наблюдать со стороны, они вечно цапались и препирались друг с другом. Сынмин дразнился и цеплялся за слова Чанбина, дотошно исправлял его в случае допущения им какой-то незначительной ошибки. Мог хлопнуть по лбу и убежать, разлить воду на штаны, развязать шнурки, взять и растрепать волосы; а приходя к нему домой, ворчал за беспорядок, за пыль, за немытую посуду и прочее. Чанбин в ответ шутливо надвигался на него с кулаками; обхватывал одной рукой шею и опускал его голову вниз или держал крепко за запястье и не отпускал, мог свернуть ее, но, конечно же, не до сильной боли.  Их мощная динамика вдруг привела к возникновению недружеских чувств, и это показалось неуместным и странным. Чанбин не понимал своей внезапной потребности в долгих прикосновениях, желания зарыться в чужой затылок и вдохнуть мяту, затем спуститься вниз по шее к лопатке и уткнуться в нее лбом; что он забывшись и сделал в один из вечеров, проведенных в их общей компании. Тогда уже все ушли, и в квартире у Чанбина они остались вдвоем. Сынмин почему-то не уходил и мыл посуду. — Что ты делаешь? — он вздрогнул и тяжело задышал.   Хотел бы Чанбин знать, что он делает.  Он, всё так же прижимаясь к чужому телу, только уже щекой укладываясь на плечо, выдает разом всё, что мучило его последний месяц.  — Я не знаю, Сынмин. Не знаю. Но мне почему-то хочется. Вот так. Чувствовать тебя. Касаться тебя. Я… много о тебе думаю, как будто всё время только о тебе и думаю, — горько усмехается. — Я хочу быть рядом, меня тянет к тебе. И это так странно, да? Мы уже долго дружим и вот это… Вот это вообще не к месту, да?  Сынмин не отвечает. Он вообще не уверен, что еще способен говорить. Он дрожит и дышит с трудом.  — Но дальше мне было бы только хуже. Держать это в себе, — Чанбин доходит носом до шеи и втягивает сильнее мяту, будто запоминая и отпечатывая в памяти; потом касается шеи губами, так бережно и с чувством, что сам удивившись, быстро отстраняется. — Прости, — и уходит в спальню.  Как только дверь в комнату закрывается, Сынмин отмирает, ухватывается за раковину и пытается восстановить дыхание. Голова вдруг закружилась и в горле образовался ком.  Через час Сынмин оказывается возле чужой кровати.  — Сынмин? Прости, я… — Не извиняйся, — звучит изнуренно.  Матрас под весом еще одного человека слегка прогибается. Сынмин хватает себя за плечо: волнуется, ищет в чем-то опору.  — Чанбин, я боюсь, — начинает он шепотом. — Я так сильно хотел в себе закопать это чувство. Но это невозможно. Меня тоже… Тоже тянет, и это разрушает меня. Потому что я ничего не могу тебе дать, я очень плох в выражении чувств, я не смогу быть отзывчивым, я не умею любить и… Не такой я и правильный, как вы все говорите, — говорит с надрывом в голосе и размазывает подступившие слезы по щекам.  Чанбин почти задыхается, не зная за что хвататься. Сынмин чувствует то же самое? Ему от этого плохо? Почему так жесток к себе? Правильный? Неправильный? О чем он говорит? Почему плачет? — Сынмин… Посмотри на меня, — он берет чужое лицо в свои руки, заставляя встретиться взглядами. — Ты про что? Что ты не можешь мне дать? — Я так сильно не люблю себя за то, что не могу быть полностью открытым в своих чувствах. Чанбин… я просто не смогу тебя обнять или поцеловать. Я… чувствую какие-то блоки, что-то внутри меня не дает мне сделать это.  — А ты бы хотел? Поцеловать меня? — Чанбин осторожно зарывается рукой в волосы и гладит, успокаивая.  — Наверное, да. Да. Но у меня не получается коснуться тебя. Я не смогу брать инициативу в свои руки. Ты будешь показывать мне свою привязанность, а я нет. Со временем ты подумаешь, что я ничего к тебе не чувствую, и, — Сынмин тяжело вздыхает, — ты уйдешь. У нас ничего не получится, Чанбин.  Время два часа ночи, за окном вьется хлопьями снег, оседая холодом на всё, что лежит и движется; в том числе доходя и до сердца Чанбина, что вмиг сжалось от последних слов. Все внутренности в ужасе от мысли, что он может потерять человека, в котором так внезапно потерялся и который вдруг отвечает взаимностью.  — Если я тебя поцелую, ты сделаешь это в ответ? — спрашивает Чанбин, пытаясь разобраться с тем, что Сынмин имеет в виду.  — Да.  — Если я обниму тебя, ты обнимешь меня? — Наверное, да.  — Но ты не можешь сделать это всё первым? — Да.  — Ну… хорошо.  — Что значит хорошо, Чанбин? — Сынмин вскакивает с места. — Так быть не должно. Это неправильно. Ты заслуживаешь большего! Уверенного в себе человека, без каких-то непонятных блоков.  Чанбин хватает его, нервного, шагающего взад и вперед, за запястье, — этот захват уже такой их, — заставляя обратно сесть на кровать. — Сынмин, я хочу быть с тобой, — говорит он, сцепив их руки в замок. — Знаешь, в мире так много странного, но это не мешает этим многим просто быть. И я намерен быть с тобой, несмотря ни на что. Я не закрываю глаза на твои переживания, на твои, как ты говоришь, блоки, но мне кажется с ними можно м-м.. подружиться? — Чанбин склоняет голову вниз, пытаясь зацепиться за чужой взгляд. И ему удается это сделать. — Будем всё проговаривать и решать, что делать. Я не знаю, как ты, но я хочу попробовать. Очень хочу. Потому что ты вдруг стал таким родным и важным человеком, что я боюсь тебя терять. Ты мне нужен. Только ты. И если я нужен тебе так же сильно, то давай просто попробуем?  Сынмин разрывает зрительный контакт и смотрит вниз, на сцепленные руки, и слабо мотает головой. Неверяще, почти истерично. Он не может поверить в то, что слышит.  — Со мной будет тяжело.  — Зато с тобой.  Если бы Сынмину сейчас сказали, что у него под ребрами сверкнула молния, он бы в это поверил.  — Мне прямо сейчас странно от касаний, — он разглядывает их руки, как что-то инородное.  — Неприятно?  — Нет. Наоборот. Это тепло. Но непривычно.  — Готов делать это привычным? Сынмин гулко сглатывает. — Ты нуждаешься во мне так же, как я в тебе? — спрашивает Чанбин после недолгого молчания. — Ответь мне, пожалуйста. Мне нужно это услышать, а то я как будто заставляю тебя быть со мной, — он неловко улыбается.  — Нужен. Очень нужен, — устало тянет Сынмин, затем шепотом добавляя: — И это никогда не сможет стать привычным. 

…

С того дня они будто знакомились заново.  И если вкусы в еде, музыке, одежде, фильмах и во многом другом они знали, то с желанием остаться наедине, позаботиться, прикоснуться, выслушать, утешить и просто быть рядом они только учились взаимодействовать, расставляли где-то границы, рассказывали о том, что нравится, а что делать не стоит.  Чанбин, например, понял, что в период болезни Сынмин не любит, когда о нем много беспокоятся, покупают ему лекарства или еду. Он сказал, что болезнь касается только его самого и что он не хочет заражать Чанбина, поэтому на будущее было решено держать некоторую дистанцию, ничего не покупать, не нарушать его покой.  Они решили жить вместе и, несмотря на то что в домашнем быту они проявляли себя по-разному, им как-то удалось найти компромиссы, и недопонимания решались удивительно легко, наверное, тому служит тот крепкий фундамент, построенный за четыре-то года дружбы.  Чего только стоит хорошо Сынмина — но со вздохом произнесенное, конечно — на то, что Чанбин не хочет мыть посуду сразу после того, как поел, а собирается это сделать через часа полтора.  Их пазлы, может быть, сразу и не складывались, но они хотели их соединить, а когда есть желание — эта движущая сила — то всё невозможное вдруг становится реальным, вполне себе осязаемым. Просто нужно захотеть.  А в Сынмине это желание иногда было каким-то саморазрушающим, потому что он стремился к идеалам, но при этом не прислушивался к своим ощущениям в отношении того, чего хотел достичь. К своим возможностям. И если ему они не позволяли совершить желаемое, он злился на себя. Чанбин часто успокаивал его поцелуями по всему лицу и говорил что-то вроде:   «Всё хорошо. Сынмин, мне достаточно просто иметь возможность быть рядом с тобой, касаться, обнимать, целовать, а ты мне отвечаешь, и я рад, очень рад. А то, что ты не можешь сделать это сам, меня не беспокоит, слышишь? Ты ходишь весь такой хмурый и злишься на себя, но зачем? Зачем ты себя изводишь? Ведь всё хорошо, всё отлично, мне всё нравится. Но если тебе это важно, может быть, со временем, ты ко мне привыкнешь, и у тебя получится? А если и не получится, то ничего страшного. Дай себе плыть по течению, прошу, не заставляй себя, не мучай себя». 

…

Путешествие по странам они планировали вчетвером. С ними должны были ехать Бан Чан и Феликс, но те остались, решив, что новоиспеченной паре не помешало бы провести время только вдвоем, подальше от Сеула, и зарядиться энергией новых мест.  Эта энергия и правда что-то делала с Сынмином.  Он кидает взгляд на открытый чемодан. Заметив там черную футболку, берет ее в руки, чтобы натянуть на себя.  — Что ты делаешь? — спрашивает Чанбин, пшикая что-то на влажные волосы после душа. — Это моя футболка? — Да, — звучит неловко.  — Почему ты ее надел?  — Захотел? Не знаю. Так странно, — поправляет рукава, хотя там поправлять нечего.  Чанбин оставляет спрей на тумбе и садится на кровать.  — Ты же никогда не носишь чужие вещи, — задумчиво произносит он, смотря на Сынмина снизу вверх.  — Да.   — Чем тебе она понравилась? Она же просто черная.  — Э-э… тем, что она твоя?  Внутри что-то вспыхивает, он не может унять в себе удивление и восторг.  — Вау, — только это и может выдохнуть.  — Я сейчас ее сниму, — Сынмин закрывает лицо рукой и отворачивается.  — Не-ет, — Чанбин хватает его за запястье и тянет к себе. — Не снимай. Мне нравится. Мой парень в моих вещах. Потрясающе. — Блять. Не говори такое.  Чанбин научился определять, когда ему действительно стоит остановиться, а когда можно и подразнить. И сейчас происходит второе.  — Что тебе еще дать? — он гладит большим пальцем его руку. — Ты же любишь толстовки. У меня есть одна. Серая. Прикольная такая. С принтом собачки. Дать поносить? — Мне от тебя вообще ничего не надо, — фыркает Сынмин и, отдёрнув руку, уходит в душ.  А после — ложится на кровать всё в той же черной футболке. И на следующий день тоже. Он просто забирает ее себе, а Чанбин и не против. Он лишь улыбается уголком губ и прижимает Сынмина еще ближе к себе. 

…

Они прогуливались по пляжу и провожали апельсиновый закат. Сынмин шел спереди, в голубой рубашке и белых шортах, а Чанбин был весь в чёрном.  Сынмин вдруг вскинул руки в стороны, позволяя легкому ветру пробежаться по волосам и одежде. Чанбин чуть не врезался в него, потому что ушел в свои мысли.  — Чанбин, — зовет его Сынмин, не оборачиваясь.  — М-м.  — Поцелуй меня.  Это так сильно отрезвляет, что вся задумчивость быстро спадает. Взгляд сосредотачивается на чужой спине и почему-то выцепляет родинку на шее.  — Сейчас? — удивляется Чанбин.  — Да.  — Ты уверен? Здесь люди, — он подходит ближе и говорит в волосы.  Сынмин о таком не просил даже тогда, когда они были одни.  — Мне всё равно.  Чанбин осторожно обхватывает его талию со спины и целует родинку. В ответ громко сглатывают, совсем не ожидая этого. Проложенная дорожка поцелуев грела кожу от задней стороны шеи до губ, Сынмин растворялся в настоящем, позабыв о всем, что его волновало.  Весь остальной мир вдруг становится таким неважным по сравнению с тем, что происходит в их собственном: яркий закат, его отражение в воде, приятное дуновение ветра и бой ненасытных губ, отданных чистому, горящему желанию.  Больше ничего и не нужно. 

…

В номере отеля есть терраса, чему Чанбин был очень рад. Он уселся на кресло ранним утром и распивал кофе, наблюдая за оживающим прямо на глазах городом.  Сынмин просыпается позже. Он доходит до Чанбина и вдруг садится на его бедра.  — Чего это ты? — Чанбин распахивает глаза в изумлении, но руки на каком-то автоматизме располагаются на животе и касаются кожи поверх футболки.  Сынмин покрывается мурашками.  — Не знаю. Захотелось — его голос звучит ровно. — Тебе что-то в последнее время много чего со мной хочется, — с прищуром смотрит на чужую спину Чанбин.  — Нельзя? — и по интонации не определить, серьезно он это спрашивает или нет.  — Можно. Всё можно. И только потом Чанбин с ухмылкой на лице осознает, что это интересный способ коснуться его, при этом не протягивая для этого руки. Или губы. 

…

В баре было много всего. Много музыки, много шума, много красок, много людей, много алкоголя. Много танцев и веселья.  — Возьми меня за руку.  — Тебе так сильно хочется показать всем, что я твой? — игриво тянет Чанбин.  Сынмин замирает. Прочистив горло, он бросает:  — Кому ты нужен, — и тащит его до барной стойки.  Через несколько часов они утонут в жадных поцелуях в номере отеля, пьяные, игривые. На телах обоих еще долго будут гореть поцелуи, укусы и засосы. На шее Чанбина самозабвенно произнесенное мой так вообще проникнет далеко под кожу, сводя его с ума тем, что в чужой голове происходит такое. 

…

Сынмин вернулся в комнату. Он гулял один, потому что Чанбин чувствовал себя нехорошо, и они не могли понять из-за чего, то ли местная еда так повлияла, то ли климат, а может их частые перелеты, потому что они уже находились в последней стране, в Австралии.  — Как погулял? — спрашивает Чанбин, убирая телефон в сторону. Он лежал на кровати, укрыв всё тело одеялом.   — Хорошо. Я тебе потом фотки покажу с фотоаппарата. Там так красиво, — Сынмин подходит ближе. — Как ты себя чувствуешь?  — Лучше. Намного лучше. Иди ко мне, — зовет его в объятия Чанбин.  — В душ схожу сначала.  — Давай скорее, если можно. Пожалуйста.  — Зачем? — Сынмин снимает с себя рубашку и остается в одной белой майке.  — Я соскучился, — говорит это, ласково улыбаясь.  — Меня всего два часа не было, — он ходит по комнате, собирая необходимые ему вещи.  — Любовь, она такая.   Сынмин мотает головой, не одобряя, но, закрыв дверь ванной комнаты, позволяет себе хмыкнуть, дернув уголком губ.  Вскоре он оказывается крепко прижатым спиной к чужой груди.  — Ого, корица? — Чанбин зарывается в шею и дышит глубоко.  — Да, — Сынмин улыбается как-то по-хитрому, но этого не видно. И голос у него ровный. — Еще яблоко, бергамот и что-то еще.  — Очень вкусно. Люблю такое, — тянется к щеке и оставляет поцелуй.  — Я знаю.  — Я разве говорил? Когда это было? — Года два назад.  Чанбин широко распахивает глаза. Приподнявшись на локте, он спрашивает: — И ты это помнишь? Он замечает улыбку, которую Сынмин хочет спрятать ладонью, но он не дает ему этого сделать, убирая ее над головой и вторую закрепляя там же. Нависает над ним и, смотря точно в глаза, игриво произносит: — Купил, чтобы я сходил с ума? — он прижимается к чужой груди, дурея от запаха. — Чтобы я тянулся к тебе. Вдыхал тебя. Касался тебя.  Он гладит его талию, живот, доходит медленно до шеи, затем очерчивает покрасневшие уши.  Чанбин ждет, когда в ответ его оттолкнут, закатят глаза и скажут, что вообще-то это совсем не для него было куплено, а для себя.  Этого не происходит. Он слышит тихое, но довольно твердое: — Да.  Это заставляет его слезть с Сынмина и лечь рядом, прикрыв в шоке рот. Так проходит минута, две, три, на пятой раздается голос: — По-моему ты сделал противоположное тому, что я просил.  Это пробивает Чанбина на смех. Он поворачивается к нему и тянется к его волосам, улыбается.  — Я тебя понял, Сынмин. Ты жаден до моих касаний к себе, — он встречается с наигранно-нахмуренными глазами и приглаживает брови, стирая хмурость с чужого лица. — И вообще, у меня парень, оказывается, немного собственник, тебе так не кажется? — Не думал.  — А ты подумай, — звучит почти нежно, но затем, понизив голос, он добавляет: — Над своим поведением.  В глазах Сынмина на долю секунды заискрилось что-то тягучее и томное, но он быстро прикрыл это за улыбкой.  Они вернутся к этому позже, подумал Чанбин.  — Но попросишь у меня в другой раз. Сейчас я не хочу тебя есть.  — А что хочешь? — спрашивает Сынмин, прищурившись. И пытаясь согнать с себя ощущение под ребрами после услышанного есть.  Чанбин утыкается лбом в его плечо.  — Сказать, что ты делаешь много того, что для тебя непривычно. Это сильно. Спасибо за доверие. Я очень это ценю. 

…

— Я… Что на меня вообще нашло? Я не узнаю себя, — прикрывает лицо руками.  — Ты из-за тех женщин, да? В аэропорту. Они косо посмотрели на нас, когда мы обнимались, — Чанбин выпрямляется, чтобы посмотреть в его глаза.  — Да. Они там что-то шептали. Я почувствовал себя грязным почему-то. Стыдно стало. Хотя, блять, за что? Я понимаю, что мне не стоит обращать на это внимание, но не получается.  Чужая резкая смена настроения неприятно оседает в грудной клетке. Еще совсем недавно, они чувствовали себя такими раскрепощенными; казалось, что этот отдых позволил им перескочить через несколько ступеней вперед и встать на стабильный, твердый путь. А теперь, жизнь подкинула слякоти. Ты никогда не знаешь, когда она это сделает, когда разразится эта гроза в ясный день, и со временем просто смиришься с этими явлениями. И пусть они и будут врываться в сознание неожиданно, ты научишься с ними справляться. Наберешься внутренней, тихой, непоколебимой уверенности. Чанбина не волнуют чужие взгляды, он не беспокоится о том, что о нем думают. Если бы он мог поделиться своим равнодушием, то он сделал бы это незамедлительно. Хочется обвить Сынмина собственным спокойствием и дать понять, что некоторые вещи не стоит воспринимать близко к сердцу. Иначе это приведет к полнейшему упадку сил.  Жизнь никогда не может быть предсказуемой, стабильной. А раз уж не всегда возможно устоять на твердой почве, то остается только учить себя подниматься, если вдруг поскользнешься и грохнешься прямо в лужу.  — Хочешь побыть наедине с собой?  Чувства. Разве можно взять над ними контроль? Если Сынмин сейчас испытывает обиду, злость и страх, то — пусть это и не самые приятные вещи — их стоит прожить. Их придется прожить. Наверное, то, насколько быстро мы справляемся с негативом и возвращаемся в прежнее русло, и является показателем того, как мы поднимаемся из лужи. И если для этого Сынмину необходимо провести время с самим с собой, то Чанбин понимает и уважает это решение.  — Нет, — удивляет его Сынмин своим ответом. — Я всегда закрывался, попадал в какой-то тупик с ебучими чувствами. Но сейчас… — в его глазах сверкает что-то очень хрупкое. — Обними меня, пожалуйста.  Чанбин преодолевает маленькое расстояние между ними и тянет в объятия, почти вжимая в себя. Руки ласково гладят спину, заботливо проходятся по волосам.  Приятная, воодушевляющая энергия растекается внутри. Сынмин ощущает, как заряжаются чужой силой его сознание и тело. В этих руках ему всегда хорошо. Тепло, надежно, безопасно. Если раньше он никак не мог справиться с давящим чувством беспокойства, то сейчас оно удивительно быстро перекрывается какой-то безмятежностью. Абсолютный штиль и чистый разум — то, чего не было у него уже очень давно.  — Тебе понравилась эта свобода за границей, да? Здесь ты ее не чувствуешь? — спрашивает Чанбин после недолгого молчания.  — Здесь тяжело. Но знаешь.. похуй — торжественно объявляет Сынмин. — Я слишком много волнуюсь. Слишком много думаю. Меня это уже заебало. Я не знаю, как это работает, но с тобой с меня вся кожура снимается. И то, как я себя вел.. Я только сейчас думаю о том, что это грубо. По отношению к тебе. Я не должен так говорить, типа, что на меня нашло. Всё правильно, блять, на меня нашло, потому что ты заслуживаешь того, чтобы тебе открывались, ты делаешь очень много для моего комфорта, — он слегка отстраняется, встречаясь с чужим теплым взглядом. — С тобой мне хорошо, поэтому я раскрепостился. Ты заслуживаешь искренности, и мне, может быть, до сих пор не по себе от моей этой искренности, но я ни о чем не жалею. Прости меня. Я как будто поставил под сомнение всё, что там произошло. Поставил под сомнение нас. Но нет. Нет. Это не так. У меня просто в голове не укладывается, что ты мной заинтересован и что ты так много на меня влияешь, и я показываю тебе себя. Это непривычно. А что для меня привычно — так это быть одному. В голове происходят сбои, потому что теперь я не один. И я этому рад. Очень рад. Я… Я люблю тебя.  Сынмин делает глубокий вдох и выдох и аккуратно обхватывает ладонями чужую шею.   — Что ты.. Не заставляй себя, — тут же останавливает его Чанбин, ошарашенно наблюдая за его непоколебимостью.  — Нет, я хочу, — руки дрожат, но он полон решимости.  Сердце замирает. Всё мировосприятие вдруг сужается до дивана, на котором они сидят, до губ, соприкоснувшихся в мягком, неуверенном, но желанном поцелуе. По телу проходится трепетная волна, отдаваясь зарядами во все части тела и заставляя покрыться мурашками. Поцелуй можно было бы назвать нежным; если бы не сопровождающая его отчаянная нота и — что довольно противоречиво — какое-то чувство победы, которое вмиг вызывает в них что-то оглушительно жадное: они намерены забрать от касаний всё, словно это их первая и последняя возможность.  Сынмин с шумом утыкается лбом в плечо, всё так же ладонями держась за шею. Переводит сбившееся дыхание и улыбается.  — Это ощущается по-другому, когда начинаешь сам.  — Ты сводишь меня с ума, остановись, — жалобно шепчет Чанбин и часто дышит.  — И твоя кожа на шее такая теплая, — говорит это, проходясь по ней кончиками пальцев, — Вау. Я потянулся к тебе сам. Поцеловал, держу за шею, опираюсь на твое плечо. Я что-то сделал сам. И ничего страшного не произошло, — он зарывается в изгиб шеи и вбирает запах кожи. — А я так боялся… Чанбин еще никогда не чувствовал так много от прикосновений. Его пронзает вспышкой тепла, которое приятно разливается по телу.  Сынмин к нему прикоснулся.  Невероятно. Сколько дней понадобится на то, чтобы это осознать?  Родинка на шее опять привлекает его взгляд, и он тянется ее поцеловать.  — Ты слишком часто туда целуешь. И мне кажется или это всегда одно и то же место?  — Так и есть, — смеется Чанбин. — У тебя там родинка.  — О. Точно. Дай свою руку.  Он очень быстро находит родинку, расположенную над левым локтем и прижимается к ней губами.  — Я тоже теперь так могу, — усмехается Сынмин, заглянув в удивленные глаза. — Странно, что я сначала поцеловал твои губы, а не ее, потому что она вечно мозолила мне глаза. Хотелось прикоснуться, но я не мог.  — Правда? — его это ошеломляет. — Вау.  — Безумие, да? Что мы делили одно желание на двоих, — изумляется, потом хмурясь добавляет: — Причем ебать оно странное. Нахуя целовать родинку? Чанбин громко хохочет с этого, сгребая его обратно в объятия. Кажется, их всегда будет мало.  И правильно Сынмин отметил: — И это никогда не сможет стать привычным.  Всегда будет загораться внутри пожар, разгоняя кровь по телу, воодушевляя и окрыляя. И сколько бы раз это ни происходило, ощущения слишком сильны и каждый раз разнообразны, чтобы запоминаться и становиться привычными. К такому невозможно привыкнуть. Но этого всегда с трепетом ждешь, лелеешь и растворяешься в этом сладостном чувстве,  в этой любви.