Садовая, 10

— Русри, вставай! — Знакомый глухой голос пробивается эхом сквозь головную боль. — Русри! Ну вставай же! Под ёлкой куча подарков! Давай смотреть! — Кто ты? — Приоткрываю глаза и по инерции закрываю. Яркий свет больно бьет по выступающим капиллярам. Меня бросает в жар. Сквозь кожу проскальзывает холодный пот. И снова холодно. Больно внутри и тошно. Что вчера было на вписке в падике? Напрягаюсь. Переворачиваюсь на спину и рассматриваю свежевыкрашенную лепнину на потолке. Ощущаю знакомый запах. Кажется, хвоя. Осматриваюсь по сторонам. Комната с европейским ремонтом освещена ярким утренним солнцем. Стены совсем светлые, но не белые, а что-то вроде песочного. Они усыпаны декоративной крошкой и украшены множеством мелких гирлянд. В центре комнаты стоит ёлка, украшенная искусственным снегом и разноцветными игрушками. Переливается. Мелькает яркими лампочками. В другом углу на пушистом ковре стоит большой деревянный стол с белой скатертью, засервированный хрусталем, высокими стаканами с салфетками и массой столовых приборов. Все вокруг светится и пестрит. Всё вокруг похоже на сказку. — Русри, вставай, — тихо повторяю и теперь врубаюсь. Я снова говорю сам с собой. Соскакиваю с кровати и слегка шатаюсь, то ли от резко смененного положения, то ли от похмелья. Протираю глаза. Тошнит и морозит. И этот утренний сон… Где-то я уже видел похожее. Наверно, в каком-то зарубежном фильме про Рождество. Першит в горле. Появляется неприятная слизь от выкуренного и выпитого накануне. — На хуй иди, уёбок! — О! Соседка с верхнего этажа с утра пораньше начинает отмечать Новый год с очередным хахалем. Протираю лицо руками и через микроскопический коридор ползу в ванну. В однокомнатной хрущевке сыро и холодно. Пожелтевшие обои, как им и положено в моем жизненном жанре, отошли от стен ещё на один сантиметр. Блядь! Опять отключили горячую воду. Придётся умываться холодной. А впрочем, хрен с ним. Не буду вообще. Я — носитель попсового имени. И у каждого Русри одна и та же судьба. Родители — алкоголики, регулярно избивающие свое безнадежное чадо. Нелюбящие его. Находящиеся неизвестно с кем и неизвестно где. О том, что они у меня есть вообще, говорят разноцветные гематомы и фингалы на моем теле. А еще пожелтевшие и отслоившиеся обои. Я не знаю, чем я питаюсь и кто меня контролирует. По ходу ничем. И по ходу никто. Наверно, вполне ожидаемо, что иногда я плохо учусь. Иногда — потому что в основном я прогуливаю. Ставлю чайник. Наверно, вечность пройдёт, пока он засвистит. В ожидании проверяю смартфон. И откуда у меня эта игрушка? Может, родители подарили после очередной пиздюлины? Куча пропущенных от кучи друзей-тезок, куча оповещений от супермаркетов и аптек и куча… А, нет. Только одно. Но что это? Письмо? Да ещё и по электронной почте. Так, стоп! У меня есть электронная почта? Письмо от незнакомца довольно короткое. Скорее всего, какой-то развод, типа я выиграл миллион, или квартиру, или автомобиль… Или что у меня есть тайный поклонник… Я, кстати, гей. Здесь вообще много геев. Человек от пятидесяти до семидесяти на один квадратный километр. И уровень толерантности к нам имеет нехилый прирост. Поэтому нас с каждым днем все больше и больше. Мы плодимся и размножаемся с удовольствием, как библейская саранча. В этом смысле нам тут хорошо и тепло. Хочу удалить письмо, но, наверное, стоит открыть, прочитать и снова расстроиться. Ведь расстроиться — мой удел. Убедиться, что в мире Русри чудес не бывает. А лишь алкогольное окружение, шарага в будущем и отслоившиеся, пожелтевшие обои. «Здравствуй, дорогой Русри! Это твой дядюшка Фикки. Поздравляю тебя с наступающим Новым годом. Скорее всего, ты меня не помнишь. Ведь в силу обстоятельств мы виделись в последний раз, когда ты был совсем младенцем. Я писал тебе письма, но они, наверно, не доходили. Я хотел попросить у тебя прощения за то, что так и не дал о себе знать в течение долгих лет, и предложить тебе встретить новый год вместе. Приходи сегодня к 18-00 по адресу: Садовая, 10. Очень жду. PS: Ты мой единственный наследник. Нужно это обсудить.» — Чего?! — Вскрикиваю сам себе и перечитываю несколько раз. Ищу в контактах номера родителей. Нужно у них узнать, есть ли у меня дядя. И если да, то почему я о нем ничего не знал за свои… Сколько мне там… Короче, за те, что нужно отмучаться, чтоб добиться от государства возраста сексуального согласия. Руки дрожат, глаза слезятся. На улице усиливается новогодний дождь. Ветер бьёт в окна, которые держаться на соплях. Резко в глаза ударяет яркая вспышка молнии. В сердце — раскат грома. И в этот миг я все вспоминаю. У меня нет контактов родителей. Обессиленно падаю на стул и пытаюсь собрать в кучу все мысли. Что за дядюшка? Откуда? Чей он брат? И сколько сейчас время? Бляяяя… На часах семнадцать тридцать. Опаздываю. Мотаюсь по затхлым четырём стенам и собираю свои единственные, а потому самые лучшие тряпки. Наспех принимаю холодный душ, забрызгиваюсь самым классным одеколоном и одеваюсь. Через двадцать минут и пять километров быстрого бега по слякоти, я весь бодрый и наряженный, оказываюсь на Садовой, 10. Ворота открываются со скрипом после толчка. Проникаю во двор. Окна светятся. Возле красивого трехэтажного дома красуется ухоженный зимний сад. По ходу, дядюшка у меня реально богатенькое полено. — Добрый вечер! — Глубокий женский голос вырывает меня из философских размышлений. — Добрый, — недоверчиво реагирую. — А вы кто? — Меня зовут Флаффи. И я под кайфом. — Миниатюрная брюнетка в пышном розовом платье тянет мне руку. Опускает глаза на мои замызганные кроссы и искренне восклицает, — О! Ваши ботильоны великолепны! — Спасибо. Русри. — Несмело отвечаю на рукопожатие и переминаюсь с ноги на ногу. Что-то она мне не нравится. — Очень приятно, — отвечает с улыбкой. Вот это да! Какая креативная реплика. — Давайте пройдём в дом. Интересно, кто она? Сначала заходим в огромную прихожую. Потом пересекаем длинный коридор. И то, что я вижу сейчас, реально смахивает на настоящее чудо. Или на шизофрению. Гостиная один в один выглядит как комната, которая мне сегодня снилась. Только ещё больше и светлее. Ёлка смотрится богаче и выше. Под ней красуется куча глянцевых подарочных упаковок. А праздничный стол заставлен множеством закусок, декоративными свечами и элитной выпивкой. — Ребят, у нас еще один гость. — Флаффи обращается к нескольким людям в гостиной. — Знакомьтесь. Это Русри. Глазами насчитываю ещё пятеро незнакомцев. Я вижу, они не из моего круга. И как бы мне сейчас не отхватить от них пиздюлей. — Привет, — угрюмый голос. Угрюмый молодой человек, высокий, темноволосый, с седыми висками, тянется ко мне музыкальными пальцами и представляется, — Ангст. И я очень сильно люблю страдать. — Русри… — Как она там сказала? Украдкой кошусь на Флаффи. — Очень… Очень приятно. — Мне не очень, — Ангст отвечает равнодушным тоном. Отходит к окну и закуривает. — А мне очень, — отзывается молодой человек с атласным голосом. Он выше меня на голову. Приближается. Плотно сжимает мою руку и похотливо смотрит. Смотрит так, будто хочет выпить всю мою кровь. Сожрать всю мою плоть. А потом жадно грызть мои кости. — Меня зовут Пивипи. Можно просто Пипи. Мне более восемнадцати лет и я бисексуал. Становится не по себе. Впечатление такое, что он не собирается отпускать мою ладонь. Он будто хочет сжать её ещё крепче и утащить меня куда-то подальше ото всех. Краснею в замешательстве и слабо дёргаю рукой. Молча прошу его отпустить. И, к счастью, нас прерывает очень странная девушка с русой косой. На ней цветастое длинное платье. — Привет, Русри. Меня зовут Гетта. Я пожимаю ухоженную руку, но ответить не успеваю, так как к нам подходит мужчина средних лет. Он бесцеремонно отталкивает Гетту и небрежно бросает ей в лицо: — Отойди отсюда. Какая-то ты подозрительная. — Сам он среднего роста, среднего телосложения. У него два глаза. И они оба среднего размера. Его волосы подстрижены так, что выглядят как волосы средней длины, и выкрашены ни в светлые и ни в тёмные, а в средний между ними цвет. — Меня зовут Повседнев. И я нотариус. — Очень приятно. Русри. — Привет, Русри, — приближается писклявый голосок. Женская тёплая рука перехватывает эстафету у нотариуса. — Меня зовут Романтика, но можно просто Рома. Я нелогичное любовное чмо. В ответ я лишь киваю и не могу отвести от неё взгляд. В ней нет ничего привлекательного. Низкорослая, толстоватая, в пацанской одежде. Но что-то такое в ней нежное и такое нудное… Не нахожу, как ей ответить и бросаю первое, что приходит мне в голову: — А ты случайно не гетеросексуалка? — Кто? Я? — Обиженно переспрашивает, и я понимаю, что не угадал. — Я нормальная. С чего ты взял? Я что… Я что, похожа на этих… — Запинается и украдкой косится на Гетту. Пока она психует, к нам подходит ещё один молодой человек. Он низкий, где-то метр шестьдесят. Худой, темнокожий, с узкими глазами. Бросает на меня хищный оценивающий взгляд, но вдруг резко переклюачется на Рому: — Ты познакомилась, блять? Тут очередь вообще-то! На хуя ты задерживаешь?! — Он разворачивается ко мне и протягивает смуглую руку. — Я Попадалово. Можно просто Попа. И я здесь не местный. — Оно и видно, — бурчу себе под нос. Смущаюсь от кривой ухмылки и повторяю как попугай, — Очень приятно. Он жмет мою руку сильнее и смотрит прямо в глаза. Терплю из последних сил. Сука, больно-то как, а. Сильнее. И я почти плачу, почти кривлюсь. Но вот же чудо. Он резко отвлекается на летящие перья и громкое кудахтанье из угла комнаты. Я тоже обращаю туда взгляд. По ходу там начинаются бабские разборки. Гетта почти зажалась в угол. А Флаффи и Рома на нее напирают. Щёлкают зубами как акулы. Тянуться к ней ногтями. И чего они только от неё хотят? Нет, ну если бы здесь были одни женщины, я мог бы подумать, что они устраняют конкурентку. Но здесь ведь почти все – мужики. — Так значит, ты и правда из этих? Из извращенцев? По пацанам? — Флаффи уточняет с отвращением в голосе. — Да нет же. Я просто неформалка. Люблю вот такой скрепный женственный стиль. Нельзя, что ли? — Вынужденно оправдывается бедная Гетта. — Врешь ты все! Сжечь! — Рома озвучивает безжалостный приговор. — Так, подождите! Она что, реально по мужикам? — В разговор девушек вмешивается заинтересованный Ангст. В ответ тишина. Тогда он ласково просит Гетту, — Если ты решишь кого-то изнасиловать, то я первый. Окей? — Ах! Изнасилование! — Воодушевленно подхватывает Рома. — Это же так романтично! Не находите?! Все замирают и затихают, но только на пару секунд. Вдруг, как с утра, сквозь стекла проникает вспышка молнии, затем пол вибрирует от резкого раската грома, и в помещение заходят ещё двое новичков. Первый — темноволосый амбал в кашемировом полупальто и рваных джинсах. Второй — мелкий, жопастый, длинноволосый. Он макушкой едва достает до плеча своего гигантского спутника. Каждый из нас мог бы подумать, что они пара, но их выдаёт одинаковое родимое пятно красного цвета на лбу в виде надписи «девственник». Следом за ними заходит третий паренёк. Волосы у него блондинистые, стрижка модельная. Сам весь ухоженный до того, что тянет блевать. Видом показывает, что ему все должны. Но на парочку «меченых» смотрит как на богов. Подходит к ним ближе и с нескрываемым интересом уточняет: — Так вы, значит, братья? — Ну да. — Хмуро отвечает амбал. — Меня зовут Слэш. И я гей. А это мой старший брат Оверс. Он омега. — Охуеть, ребят. — Блондинчик хитро улыбается и продолжает нагло любопытствовать, — Так почему друг на друге не потренируетесь? Или вам нравится быть девственниками? — Потому что у него маленький член! — Со злостью фыркает Оверс. — Нормальный у меня член! Это у тебя жопа большая! — Слэш не остаётся в долгу. В интимную беседу молодых людей неожиданно влазит Пипи: — Ну вы даёте, ребят. Ды вы по ходу оба пассивы. У меня глаз наметан. Я таких вижу насквозь. Вы если что, обращайтесь. Могу помочь. Качество еееееееееееееееееблигарантирую. Можно даже тройничок. — Кстати, — белокурый незнакомец снова подаёт голос, — Могу тоже посодействовать и качественно подержать свечу. Братья-девственники не успевают справится с охуением, а к разговору подключается Повседнев. Сначала он изучающе рассматривает всех троих. Но все же останавливается на блондинистом наглеце: — А вы, молодой человек, не хотите представиться? — Ну почему же не хочу… С удовольствием. Меня зовут Инцест. И я сирота. Вот только сегодня с утра я узнал, что у меня есть дядюшка по имени Фикки. Я всегда мечтал иметь дядюшку… Иметь… — На глазах у парня выступают слезы. — Не могу дождаться встречи с ним. Он должен быть здесь. Он ведь здесь? Тишина. Все словно знают, о чем речь, но словно не знают. Перешептываются. Каждый в этом помещении что-то скрывает от других. А я вдруг осознаю, что мне очень сильно не хватает моих отслоившихся жёлтых обоев. Повседнев тем временем окидывает нас всех серьёзным взглядом. Кажется, он проинформирован больше других. Он медленно отходит к окну, протирает очки и, прочистив горло, подводит итог: — Что же, вроде бы все в сборе. Поэтому начнём. — В комнате становится тише, чем тихо. Наверно, сейчас скажет, что дядюшки не стало, а я стал наследником. Все за ним наблюдают. Он же вдыхает и, наконец, начинает речь, — Фикки Букович очень уважаемый человек в этом городе. У него нет детей, но есть другие родственники. Все вы — его племянники. Две с половиной недели назад Фикки совсем заскучал. Поэтому он решил инсценировать свою смерть и оглашение завещания… — Так, мужик, постой, — нотариуса перебивает Попа. — То есть наследство и оглашение завещания — это, типа, фуфло, что ли? — Вы на верном пути, молодой человек. Это первоянварская шутка. — Так ещё же тридцать первое декабря. — Ангст быстро смотрит на наручные часы, а потом обращается ко всем нам, — Народ, нас наебали по ходу. Давайте по домам. Ещё успеем сегодня прибухнуть. Все вроде как соглашаются. Без скандалов и причитаний о нелёгкой судьбе, начинают расходиться по разным закуткам комнаты, чтоб собрать личные вещи. Но белокурый паренёк по имени Инцест вдруг всех останавливает и виновато объявляет: — Ребят… Постойте. Там, в общем, это… Я ворота засыпал снегом метров на пятнадцать вверх. Не выбраться нам отсюда. — Он смотрит испуганно и пятится назад. Но когда понимает, что мы лошпеды, не собираемся его пиздить, тихо добавляет, — Ну… Это чтоб вы типа до завтра отсюда не могли свалить. А вы должны были решить, что это из-за снежной бури. Короче, это… Простите меня. И снова, тишина длится недолго. Милашка с длинной косой вдруг меняет диапазон своего голоса на пару октав ниже и басом орет: — Ты че, педрила ебанутый, охуел?! И кто бы в это поверил, если у нас каждый новый год то дождь, то ливень?! Ее крик чуть не доводит нас всех до инфаркта миокарда. Все вздрагивают. Все, кроме Попы. Тот испуганно подпрыгивает. Потом нервно открывает бутылку сэма, начинает глушить и испуганно шепчет: — Если мы тут заперты, то нам всем я. — Ну… — Инцест пытается оправдаться. Но теперь, впервые за вечер, впервые за всю мою жёлтую слоеную жизнь, я набираюсь смелости и жёстко перебиваю: — Зачем ты это сделал?! Тебе что, заплатили?! — Ну, пока ещё нет. Просто дядюшка Фикки написал в письме, что если я справлюсь, то вас всех напоят, и у меня будет настоящий групповой секс с братьями и сёстрами. — Секс! — Радостно вскрикивает Пипи и хлопает в ладоши. — Если секс, то меня не нужно спаивать. Я и так в деле! Народ, кто со мной?! — Секс! Я тоже за! Да будет оргия! — Русая коса уже во второй раз чуть не доводит нас до инфаркта. — Мальчики, открывайте бухло! — Я тоже за! Только я люблю жёстко! — Подключается Ангст и хватает бутылку шампанского. — Если любишь жестко, так иди сюда, сладкий. — Попа манит его к себе и делает последний глоток самогона. — Парни, а можно нам с вами? — Хором интересуются Рома и Флаффи. — Конечно, — мурлыкает Ангст, уже стоя на четвереньках. — Давайте все к нам! — Все к нам! — Нечеловеческим голосом орёт Пипи и с разгона пристраивается сзади к Попе. — Сосать! — Приказывает Повседнев и толкается стояком в рот Ангсту. Девчонки, сплотившись, хватают за руки и ноги охуевших братьев-девственников и силой затягивают их в однородную кучу голых задниц. Потом вваливаются туда сами. Толпа быстро растёт, плодится и размножается под громкие шлепки, под звуки рваной одежды. За следующие пять минут сладких пыток Слэш и Оверс набираются огромного сексуального опыта и перехватывают инициативу на себя. Их первой жертвой становится Пипи. Но сам Пипи принимает их члены так, будто считает, что жертвы — это они. — Наконец-то весело! — Раздается чей-то хриплый голос. — С новым годом, семья! — С новым годом! — Подхватывает толпа и продолжает размазывать друг друга по полу и мебели. Я тем временем наблюдаю. Я, как среднестатистический и зажатый подросток, стою в стороне. Скучаю по своим жёлтым отслоившимся обоям и осматриваюсь в поисках укромного места. Где бы мне уединиться и подрочить? Спускаюсь на землю, когда кто-то подходит сзади и кладёт мне на плечо теплую руку. Испуганно оборачиваюсь и вижу перед собой его. Белокурые волосы, голубые глаза, белоснежная улыбка… Он похож на ангела и пахнет куриными перьями. Он выглядит таким искренним и невинным. — Скучаешь? — Да вот думаю, чем бы заняться, пока они там… — Не договариваю, а просто указываю на резвящуюся голую субстанцию. — Я тут подумал… Мы братья вроде как… Двоюродные. Ну и ты в моем вкусе… — Ты предлагаешь мне… — Опускаю голову и краснею. — Да. Только давай быстрее. Мало времени. — Мы хватаем друг друга за члены и начинаем дрочить, вдохновляясь голой толпой. На самом пике Инцест оборачивается к семье и в агонии поздравляет, — Народ, с Новым годом! — С Новым годом! — Хором отвечает семья. — Вы слышите, что куранты хуярят?! Давайте ебанем все вместе! — Он ещё крепче сжимает мой член. — Да! — Восклицает в ответ ненасытная куча. — Тогда поехали! — Командует Инцест и начинает обратный отсчёт, — Десять! — Девять! — Едва пробивается сквозь стон. Дальше все как в сказке или в тумане, или еще в каком-то или… Дальше резкий взрыв фейерверков, салютов, салатов, шампанского, спермы и стонов… И мой первый раз в чужой руке. С Новым годом! — С новым годом, Инцест! — С Новым годом, Русри! Ты мне покажешь свои жёлтые обои? — Конечно… Так на свой шестнадцатый Новый год я нашёл свою первую любовь.