За кулисами разлома

— Я тебе завтра небольшой подарок принесу, — неожиданно сказала Анна Олеговна, поднимая взгляд от тарелки и тепло улыбаясь. — Что именно? — с интересом спросил Слава. — Это шерстяной секрет. Связала тебе кое-что, — загадочно ответила она, слегка подмигнув. Слава широко улыбнулся. У них сложились действительно приятные отношения. Она всегда находила время поговорить с ним, поделиться чем-то, даже если это было что-то совсем незначительное. Они всегда вместе ели, и иногда Слава пытался помочь ей с готовкой, но, как правило, только всё портил. Она всегда смеялась и благодарила его, не обращая внимания на неуклюжие попытки и косяки. Днём Мирон не особо шел на контакт, так что Слава часто проводил время на кухне в компании домработницы. С ней не нужно было выжимать из себя все силы, чтобы получить хотя бы малейший отклик. Они говорили обо всем: начиная от погоды и заканчивая рецептами, и Слава просто наслаждался этим. Она часто рассказывала о своей семье, особенно о трагической утрате единственного сына. В эти моменты её голос становился тише, будто слова пробирались через боль, застревая где-то внутри. Глаза теряли привычное тепло, и в них появлялась та самая немая тоска, которую не скрыть никакой улыбкой. Мирон был с ней в тот самый период — поддержал не только деньгами, но и простым человеческим присутствием, и она всегда вспоминала об этом с особой теплотой и благодарностью, как о каком-то светлом пятне в тени того времени. Слава каждый раз чувствовал тяжесть её слов, как будто она перекатывалась из её сердца прямо в его. Боль была чужая, но отзывалась в нём так явно, что порой он не знал, куда себя деть. Подобная потеря была ему незнакома, но интуитивно он понимал: эта рана никогда не затянется до конца. Она просто станет частью неё. Слава не пытался утешить её заезженными фразами — понимал, что это пустое. Но в такие моменты он чувствовал к ней такую огромную нежность и уважение, что ему до скрежета зубов хотелось хотя бы на секунду забрать у неё эту боль. И наверное именно поэтому он не заметил, как начал говорить сам. Он рассказывал тихо, почти отрешённо — о своей пустоте, о многолетней боли, которая разрослась внутри. О том, что его затягивала бездна, и он перестал бояться падать, потому что хуже уже некуда. Слова лились сами собой, без надрыва, без драматизма — будто давно ждали, чтобы их наконец выпустили. И только когда он остановился, вдруг осознал: это второй человек после Вани, кому он вообще решился открыть эту часть себя. В ту ночь ему не снились кошмары, и он не просыпался в холодном поту. Не было привычных снов, где он бежал по бесконечным коридорам своей памяти, не было ощущения, что кто-то держит его за горло, не давая дышать. Вместо этого была тишина. Глубокая, почти осязаемая — как прохладная вода, омывающая изнутри. Проснувшись, он долго лежал, уставившись в потолок. Всё казалось каким-то нереальным — как будто его на несколько часов отключили от собственного тела и дали передышку. Он вдруг понял, что, возможно, все эти годы был слишком закрыт. Прятался не только от мира, но и от себя самого. В общем, даже если с Мироном ничего не выйдет, он не будет ни о чём жалеть. В конце концов, пообщаться с таким человеком, как Анна Олеговна, и в придачу получить от неё подарок, было само по себе маленьким, но настоящим счастьем. Она была как тихая гавань в бурном море. С ней можно было забыться, почувствовать, что в этом мире есть простые и искренние вещи, которые не требуют усилий и не нуждаются в каких-то излишних словах или ожиданиях. Слава отчетливо чувствовал её заботу, её внимательные взгляды, которые не осуждали, а скорее принимали его таким, какой он есть, и именно эта простота в общении заставляла его открываться. Это было словно дыхание после долгого задержанного вдоха — лёгкое, свободное и естественное. «Надо будет купить ей букет цветов», — подумал Слава, улыбнувшись этой мысли. Он сразу почувствовал, как лёгкая волна благодарности накатывает на него, и эта простая идея внезапно сделала момент чуть более ярким. Едва он успел сосредоточиться на этом, как на кухне появился Мирон. Не удостоив их даже взглядом, он прошёл мимо с той самой своей отстранённостью, которая иногда бесила до зубовного скрежета. Он подошёл к столешнице, взял стакан и налил воды. Пил быстро, торопливо, большими жадными глотками, будто его горло обожгло жаждой, а потом так резко поставил стакан обратно, что стекло лязгнуло о поверхность, отозвавшись глухим звоном на всю кухню. — Садись, поешь, — произнёс Слава твёрдо и настойчиво, удивившись собственному тону. Голос прозвучал так, словно он имел дело не со взрослым мужчиной, а с упрямым подростком. Он никогда не хотел обращаться с Мироном так, будто перед ним ребёнок, но порой его поведение не оставляло другого выбора. Мирон умел выводить из себя даже самых терпеливых людей — своей отстранённостью, молчаливым пренебрежением и привычкой вести себя так, будто никто и ничто вокруг его не касается. Мирон, казалось, даже не услышал его. Он так и не посмотрел на Славу и не проявил ни малейшей реакции. Лишь молча развернулся и направился вверх по лестнице. Его равнодушие повисло в воздухе, и Славу вдруг охватило странное чувство — смесь раздражения и тревоги. Опять принцесса без настроения, даже слова из нее не вытащить. — Ясно, придётся запихнуть эту пасту ему в глотку, — равнодушно произнёс он, и, взяв тарелку с едой, спокойно встал, намереваясь проследовать за Мироном. Анна Олеговна вдруг мягко коснулась его руки, останавливая. Этот неожиданный жест оказался весомым — её прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась внутренняя тревога. В её взгляде читалась еле заметная тень страха, будто она действительно верила, что Слава способен на крайности. — Не надо так резко с ним, Слава, — неожиданно попросила она. Её голос был тихим, но дрогнувшая интонация выдала волнение. — Ему и так непросто. Слава лишь усмехнулся — его губы сложились в привычную полуулыбку, за которой обычно скрывалась смесь насмешки и самообладания. — У меня просто шутки такие, я хороший мальчик, не переживайте, — отозвался он с легкой ноткой иронии, стараясь разрядить обстановку. Повернув голову в сторону лестницы, он пробормотал себе под нос, едва слышно: — Жалких и убогих не обижаю. Перехватив тарелку удобнее, встал из-за стола. — Но голодным его оставлять точно нельзя, — произнёс он уже в более будничном тоне, словно подводя итог. Слегка кивнув Анне Олеговне, Слава развернулся и уверенно направился к лестнице, оставляя за собой ощущение, что спорить с ним сейчас было бы бесполезно. Он поднялся по лестнице с тарелкой в руках, ступая уверенно, но без лишней спешки. Он понимал, что стучаться смысла нет — Мирон всё равно проигнорирует, так зачем создавать иллюзию вежливости? Слава давно перестал играть в эти бессмысленные формальности. Их отношения превратились в полигон для пассивной агрессии, где они с математической точностью разыгрывали свои ритуалы: один отгораживался, второй ломился, а потом они оба сидели в одном пространстве, молча терпя друг друга. Слава слегка толкнул дверь плечом и вошёл, не дожидаясь приглашения. Это молчаливое вторжение казалось ему не только привычным, но и единственно верным способом общения с Мироном. Мирон лежал поперёк кровати. Его голова свешивалась с края, а взгляд, устремленный в потолок, был пустым, но одновременно сосредоточенным, как будто он видел там что-то, понятное только ему одному. В его руках был маленький мячик, который он монотонно подбрасывал и ловил, каждый раз с одинаковой, почти машинальной точностью. Выглядело это как-то стрёмно. Интересно, что взбрело в его больную голову на этот раз? — Чё, новый способ медитации? — хмыкнул Слава, чуть прищурившись. — Или ты так пытаешься выйти в астрал? — Тебя никто не звал сюда, — произнёс Мирон резко, с привычным раздражением, которое Слава давно воспринимал как неотъемлемую часть их обычного диалога. Это было так естественно, что не вызывало ни удивления, ни ответной реакции. — Знаю, я уже привык, — отозвался Слава с лёгкой ухмылкой. Он осторожно поставил тарелку на стол, рядом с разбросанными листами бумаги, на которых было дохера всего. Слава даже присвистнул. Ничего себе. Мирон действительно что-то писал, и судя по количеству бумаг, занимался он этим весь день. Мирон наконец удостоил его взглядом, потом скользнул глазами по тарелке и снова вернулся к своему занятию — внимательному разглядыванию потолка. Его взгляд был рассеянным, и в нём не было даже тени привычной резкости. — Тогда дверь закрой с той стороны, — добавил он, уже тише, но с тем же самым отстранённым тоном. Он говорил так, будто уже знал, что Слава не уйдёт. Вместо ответа Карелин подошёл ближе к столу. Черновики, наброски, отдельные фрагменты текста — всё выглядело как хаотичный беспорядок, но Слава знал, что для Мирона в этом хаосе была своя строгая система. Вроде бы перед ним были просто помятые листы бумаги, но каждый из них был частью чего-то более большого, что Мирон когда-нибудь соберёт в нечто завершённое. — Да ты глянь, продуктивный какой, — заметил Слава с легкой насмешкой, ткнув пальцем в один из листов, на котором корявым почерком было выведено несколько строк. — Это ты всё за день наваял? Может, я зря беспокоюсь, что ты ни хрена не делаешь? Мирон коротко фыркнул. Его взгляд продолжал скользить по потолку, будто там и правда был какой-то недостающий фрагмент, который он отчаянно пытался разглядеть. Это было странно — быть здесь, в комнате, заполненной этим беспорядком, и всё равно чувствовать, что Мирон каким-то образом был более живым, чем всё, что его окружало. — Это не твоё дело, — бросил он отрывисто. У Славы язык чесался, так сильно ему хотелось Мирона назвать идиотом. Он вообще помнит, что Слава — его менеджер уже больше месяца или мозги у него до сих пор на паузе? Славу теперь разве что не касается график похода его величества в туалет, а новые треки — точно его дело. «Если это не мое дело, тогда какого черта я стою тут, как нянька на дежурстве?» — раздражённо подумал Слава, прокручивая эту мысль уже в который раз. Он измученно застонал и прислонился задницей к столу, скрестив руки на груди. — Мирон, ты же знаешь, что так просто от меня не отделаешься, — произнёс он спокойно. Мирон лишь кивнул, не отрываясь от своих мыслей, и сухо бросил: — Как обычно. Слава прищурился, внимательно разглядывая его. За внешним равнодушием скрывалось что-то ещё, что, как казалось, Мирон старательно прятал. Решив не тянуть, Слава поднял тарелку с пастой и сделал неожиданное предложение: — Давай сделаем так: если ты это съешь, то я сразу же уйду. Он тут же мысленно поморщился от того, как прозвучали эти слова. Ну точно как родитель, заставляющий своё несмышлёное дитя поесть. Дожили. Он ждал очередного равнодушного ответа или язвительной отговорки, но вместо этого Мирон вдруг подскочил с места. Это движение было настолько неожиданным, что Слава даже на мгновение растерялся, застыв с тарелкой в руках. — Ты серьёзно? — вырвалось у него, пока он стоял, слегка растерянный этим резким движением. Мирон взял тарелку из его рук с такой неожиданной энергией, что Слава едва успел её отпустить. — Как всё сразу аппетитно стало выглядеть, — бросил Мирон с мимолётной, почти еле заметной улыбкой, опускаясь обратно на кровать. Это можно было принять за мираж. Слава вдруг осознал, что видит улыбку Мирона впервые за это время. Пусть она была короткой, еле заметной, но искренней — искренней в своей неожиданности, в том, как она проскользнула по его губам и исчезла почти сразу. От резкой перемены настроения Мирона Слава ощутил смесь облегчения и странного волнения. Он не мог понять, почему так зацепился за эту мельчайшую деталь, но она будто пробудила в нём смутную надежду. Это было похоже на трещину в стене, которая долгое время казалась глухой и монолитной, но теперь вдруг дала слабину, пропуская внутрь крохотный луч света. Мирон запихнул в рот сразу слишком много, едва пережёвывая, видимо, желая как можно быстрее покончить с этим неловким ритуалом. Казалось, он старательно избегал каких-либо пауз или лишних мыслей, лишь бы скорее избавиться от назойливого присутствия. — Всё, проваливай, — буркнул он с набитым ртом, махнув вилкой в сторону двери, как бы показывая, что его часть сделки выполнена. Слава снова прищурился. Почему его перманентно держали за идиота? — Вот же хитрый еврей. Не уйду, пока не съешь всё, — проговорил он с ухмылкой, не двигаясь с места. Мирон лишь закивал, не глядя на него, с видом «да-да, я так и знал». Его едва заметная усмешка говорила о том, что он ничего другого от Славы и не ожидал. — Да ты прям образец терпения, — пробормотал Мирон с лёгкой долей сарказма, снова отправляя очередную вилку пасты в рот. — Воды принеси. Его голос звучал как приказ, и любого другого Слава бы осадил за такой тон. Но с Мироном всё было иначе — с ним почти всё шло не как с нормальным человеком. Ему позволялось больше, чем остальным, и это неслабо раздражало. Слава лишь хмыкнул, сдерживая язвительный комментарий, и направился послушно выполнить просьбу. Он принес два стакана вместо одного, словно предугадывая, что Мирон опять выпьет всё залпом. Тот, не сказав ни слова, взял один стакан и жадно принялся пить большими глотками. Слава молча наблюдал за этим зрелищем. В его голове мелькнула мысль, что за последние два дня Мирон непривычно много пил. Это бросалось в глаза настолько, что теперь вызывало лёгкое беспокойство. — Спасибо, — неожиданно произнёс Мирон, опуская стакан. Слава слегка растерялся. На первый взгляд, это был простой жест, но он всё равно почувствовал, что Мирон только что вышел из какой-то условной обороны, пусть и на долю секунды. Слава широко улыбнулся и, не раздумывая, плюхнулся на кровать рядом с Мироном, заставив пружины противно заскрипеть. Улыбка у него была до нелепости довольной — как у человека, которому достаточно лишь маленького признака, что его старания нашли отклик. — Мама, роди меня обратно. Он сказал «спасибо». Может, это знак, что пора начинать молиться? — Слава всплеснул руками, сделав театральный жест, словно был изумлён до глубины души. В его голосе слышалась лёгкая издёвка, а взгляд оставался насмешливым, как будто он уже праздновал свою маленькую победу. Мирон лишь усмехнулся, но взгляд у него был чуть мягче, чем обычно. В нём не было раздражения или привычной усталости, которые, казалось, стали его постоянными спутниками. Это был едва заметный, почти неуловимый прогресс, но Славе этого хватило, чтобы ощутить лёгкое удовлетворение. Мирон втянул последнюю макаронину с громким чавканьем, будто хотел этим завершить весь процесс с максимальной демонстративностью. Слава вмиг расстроился. Всё это — их странная, но неожиданно уютная атмосфера, перепалки и шутки — нравилось ему куда больше, чем он мог бы признать даже себе. — Язык показать? — неожиданно спросил Мирон, небрежно вытирая рот салфеткой, словно бросая вызов из чистого упрямства. — Если у тебя такой фетиш, то давай, — усмехнулся Слава. — Я открыт к экспериментам. Он подался вперёд с таким видом, будто всерьёз ждал, что Мирон выполнит его предложение, а лёгкая издёвка в голосе смешалась с искренним желанием продлить этот момент их редкого, почти дружеского общения. Слава будто балансировал на тонкой грани — проверял, сколько ещё сможет позволить себе, прежде чем окончательно сорвётся. Мирон закатил глаза и слегка толкнул его плечом, будто отмахиваясь, но в этом жесте не было ни раздражения, ни злости — скорее, усталое принятие неизбежного. Будто он давно сдался в этом противостоянии, просто ещё не осознал этого до конца. — Ты такой идиот. — И сразу обзываться, — деланно-обиженно протянул Слава. — Ладно, в этот раз сдаюсь. Миссия выполнена, хотя ты и сопротивлялся как герой. Думаю, ты заслужил награду. Загадочная улыбка скользнула по его губам, когда он, не торопясь, провёл ладонью по чужому колену. Его пальцы остановились на мгновение, а затем чуть сжались, оставляя на коже едва заметное давление. Это касание не было агрессивным или требовательным — оно было наглым в своей расслабленности, в том, насколько естественно Слава вёл себя, нарушая чужие границы. Внутри разливалось тёплое, чуть дерзкое удовольствие — от осознания того, что он мог себе это позволить, мог дразнить, мог нарушать правила, которые Мирон так отчаянно пытался установить. Мирон дёрнулся, но не убрал его руку, лишь слегка напрягся, оценивая происходящее. В его взгляде мелькнуло что-то странное — то ли лёгкое раздражение, то ли секундное замешательство, которое он тут же спрятал за привычной маской безразличия. Ему будто было лень разбираться в этом — проще было сделать вид, что ничего не происходит, что всё это просто очередная выходка Славы, не стоящая внимания. Слава не торопился убирать руку, позволяя себе ещё мгновение насладиться этим тихим вызовом. Под пальцами чувствовалось тепло чужой кожи сквозь ткань спортивных штанов — почти невесомое касание, не имевшее чётких границ. Но прежде чем Слава успел что-то сказать, Мирон, состроив привычную недовольную мину, всё-таки скинул его руку — не резко, но вполне однозначно. — Как же ты меня заебал, — устало вздохнул он. — Бабу себе найди. — Зачем? — не растерялся Слава, широко улыбнувшись. — Ты же идеально подходишь: истеришь, молчишь и строишь из себя загадочную личность. По-моему, полный комплект. Мирон снова закатил глаза, но уголки его губ едва заметно дрогнули, выдавая скрытую улыбку. Слава подметил это сразу — цеплялся за такие мелочи, как за спасательный круг. — Вот же дикарь, — протянул Мирон с ленивой усмешкой, потирая ладонь о штаны, будто после прикосновения на коже осталось что-то неприятное. — Мне что, заказать худи с надписью «Главному фанату трогать нельзя» или ты без этого перестанешь этой хуйнёй заниматься? — Ага, и ещё электрический забор вокруг кровати натянуть, — заржал Слава. — Ты, вообще-то, сам виноват. Ты слишком много выёбываешься, вот мне и приходится находить подход. — Подход, значит, — с сомнением сказал Мирон, скептически глядя на него из-под своих длинных ресниц. — Естественно, — ухмыльнулся Слава, расплываясь в самодовольной улыбке. — Тогда тебе доплата нужна, — пробормотал Мирон, устало прикрыв глаза. — Я рассчитываю на премиум-доступ к твоим демкам, — невинно добавил Слава. Мирон приоткрыл один глаз и смерил его тяжёлым взглядом. — Расчёты не сошлись. — Ну ладно, тогда мне хватит бонуса в виде твоей этой неожиданной улыбки, — не растерялся Слава, ухмыляясь шире. Мирон тихо вздохнул, не утруждая себя ответом, но и спорить не стал. Вместо этого он снова закрыл глаза, будто надеясь, что, если достаточно долго игнорировать Славу, тот просто исчезнет. Но Слава, разумеется, не исчез. Он тактично помолчал минуту — для него это был рекорд терпения — а потом всё-таки подался вперёд, задевая Мирона локтем. — Я, конечно, могу и дальше смотреть, как ты притворяешься мёртвым, но у меня вопрос. Мирон не шелохнулся. — Ты вообще дышишь? — Слава склонился ближе. — Или я уже вдовец? — Тебе сейчас в харю прилетит, если не замолчишь, — пробормотал Мирон, не открывая глаз. — Пиздец, я ещё и побитый останусь? — хмыкнул Слава, будто всерьёз обдумывая перспективы. — Вот это токсичные отношения. — Заткнись. Ухмылка Славы угасла, уступая место лёгкой тени разочарования. Нужно было держать своё слово, даже если уходить категорически не хотелось. — Ладно, оставайся в своей загадочной тишине, — пробормотал он с лёгкой насмешкой, поднимаясь с кровати. Сделав пару шагов к двери, он всё же обернулся, словно собирался что-то добавить, но передумал. Вместо этого только коротко кивнул — то ли Мирону, то ли самому себе. — У тебя сигареты есть? — вдруг раздался голос Мирона, резко разрывая тишину. Слава остановился, повернувшись к нему. Что-то заставило его невольно улыбнуться — может, тот факт, что Мирон вообще заговорил первым. — Для тебя найдутся, — ответил он, на секунду прищурившись, и добавил с лёгким смешком: — Но только если пообещаешь не строить из себя философа на улице.

***

На улице было тихо и прохладно. Воздух казался свежим и почти звенящим после душного помещения, а редкие порывы ветра пробегали по коже, оставляя за собой тысячу мурашек. Слава стоял, оперевшись спиной о перила, и изредка затягивался, выпуская тонкие струйки дыма, которые мгновенно растворялись в темноте. Он бросил взгляд на Мирона — тот стоял чуть поодаль, облокотившись о кирпичную стену, с сигаретой, небрежно зажатой между пальцами. В слабом свете фонаря дым окутывал его силуэт, делая его черты ещё более резкими. И всё же в выражении лица Мирона чувствовалась какая-то странная мягкость — в том, как уголки губ подрагивали, как брови были чуть приподняты, будто он ловил удовольствие от чего-то невидимого. То ли от прохладного ветра, щекочущего кожу, то ли от привкуса табака, то ли ещё от чего-то, что было известно только ему. Слава прищурился, разглядывая его: даже в такие моменты тот умудрялся оставаться загадкой. — Ты куришь или медитируешь? — лениво бросил он, делая очередную затяжку. Мирон чуть шевельнул пальцами, словно только сейчас вспомнил о сигарете. Поднёс её к губам, но затянулся едва ли на секунду — будто только для того, чтобы не выглядеть странно. — Думаю, — коротко ответил он. — О чём? Мирон медленно выдохнул дым. — Какой ты, наверное, заёбистый в отношениях. Слава замер, уставившись на него. — Пиздец, — лишь коротко отозвался. Будет он на такую хуйню отвечать, как же. Мирон хмыкнул, скользнув по нему взглядом. — Кстати, ты мне премию задолжал, — сказал Слава важно, склонив голову набок и переводя тему. — Это ещё за что? — с ленивым интересом поинтересовался Мирон, стряхивая пепел. — За терпение. Мирон покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на скрытое развлечение. — Тогда я вообще в минусе. — Ну хоть осознаёшь это, — расплылся Слава в самодовольной улыбке. Мирон опустил взгляд на свою сигарету и задумчиво прокатил её между пальцами. Несколько секунд он молчал, а потом вдруг, чуть хмурясь, произнёс: — А если серьёзно… тебе не кажется, что воздух сегодня какой-то другой? Слава изобразил крайнюю степень сосредоточенности, делая преувеличенно глубокий вдох. — Чувствую… — начал он. — Нотки сырого асфальта, лёгкие оттенки табака… О, и ещё щепотку твоего ебаного пессимизма, свежесобранного прямо с утра. Мирон закатил глаза. — Забей. С тобой невозможно нормально разговаривать. — Это со мной-то? — изобразил искреннее потрясение Слава. — Ты ничего не перепутал? Это я эти недели строил из себя загадочного персонажа из артхаусного кино? Мирон не стал отвечать. Он бросил сигарету не землю и раздавил ее носком ботинка. Слава, уверенный, что тот сейчас развернётся и вернётся в дом, уже собирался бросить очередную колкость, но Мирон почему-то остался стоять. Он склонил голову, закрыл глаза и на секунду замер, словно подставляя лицо под лучи солнца, которого, конечно, не было. Вместо него его кожи касался лишь прохладный ночной воздух — сыроватый, терпкий, с запахом мокрого асфальта и табака, но, судя по его выражению лица, этого было достаточно. Его губы тронула едва заметная улыбка — почти детская, лениво-расслабленная, будто в этом моменте он действительно позволил себе не чувствовать ничего, кроме лёгкого удовольствия. Напряжение, которое всё это время словно жило в его плечах, исчезло, а линии тела стали мягче и спокойнее. В этом было что-то странно личное, будто Слава случайно подсмотрел за тем, что обычно скрыто от чужих глаз. Он наблюдал за этим с лёгким подозрением. — С чего вдруг ты такой довольный? — нарушил он тишину. Мирон никак не отреагировал, будто даже не услышал вопроса. Вместо этого он чуть глубже вдохнул и провёл пальцами по лысине. А потом внезапно коротко хмыкнул, будто только что вспомнил что-то смешное. Слава выпрямился, пристально глядя на него. — Чё смешного? — спросил он, приподнимая бровь. Мирон открыл глаза, взглянул на Славу — и рассмеялся. Громко, свободно, почти беззвучно хватая воздух между судорожными выдохами. Его плечи вздрагивали, грудь поднималась и опадала резкими рывками, словно его накрыла волна, которой он не ожидал. Он провёл рукой по лицу, закрывая глаза, будто пытаясь взять себя в руки, но ничего не выходило — смех всё ещё рвался наружу, неуклюже срываясь с губ, переходя в какой-то странный сиплый кашель. Он тяжело привалился спиной к стене, ударившись затылком о холодный кирпич, но, кажется, даже не заметил этого. В какой-то момент он чуть согнулся, опустив голову, словно смех выбил из него весь оставшийся воздух. Лицо раскраснелось, в глазах заблестели слёзы, и он судорожно втянул воздух, пытаясь успокоиться. Слава уставился на него, растерянно моргая. — Да что, блять, с тобой? — требовательно спросил он, делая шаг ближе. Мирон попытался выровнять дыхание, но стоило ему посмотреть на Славу — напряжённо нахмуренного, с подозрительно прищуренными глазами — как его снова скрючило приступом хохота. Он запрокинул голову назад, стукнулся затылком ещё раз, но теперь уже резко подался вперёд, накрывая лицо ладонями. Слава вдруг сложил два плюс два. И как он сразу не понял? Ведь все признаки налицо: расслабленный, как после недельного отпуска, этот странный смех, лёгкая отрешённость в глазах. Да уж, с этим жидом стал терять хватку. Раньше бы за километр учуял. — Ясно, блять, — бросил Слава небрежно, скрестив руки на груди. Мирон, наконец, успокоился. Он откинул голову назад, стряхивая с себя остатки смеха, и взгляд его стал более спокойным, но в то же время полным любопытства и лёгкого вызова — как у человека, который знает, что его раскусили, но совершенно не против понаблюдать, как именно это будет преподнесено. — Что тебе ясно? Слава прищурился, внимательно разглядывая его, словно оценивая, стоит ли продолжать. Наконец, он фыркнул и чуть подался вперёд, как будто собирался раскрыть главный секрет мироздания. — Что-то я не помню, чтобы ты мне говорил, где тут можно так уебаться без моего участия, — протянул он, с наигранной задумчивостью глядя на Мирона. — И что ты курил? Мирон хмыкнул, его губы едва заметно растянулись в усмешке, и в глазах снова зажглась искра веселья. Это была та самая искренняя реакция, которую Слава не привык видеть в Мироне — искренность в его настроении казалась почти противоестественной. — Тебе всегда всё нужно объяснять? — спросил Мирон, не отрывая взгляда от Славы. — Да, если это касается моего босса, который внезапно решил словить дзен среди ночи. — Зачем объяснять, если можно самому попробовать? — Мирон ловко оттолкнулся от стены и направился в сторону входной двери. — Пойдем. Слава задумался на мгновение, но всё-таки не стал отказываться. В конце концов, это всего лишь травка. Когда они зашли в комнату, Слава машинально щёлкнул выключателем, но Мирон тут же прижал его руку к стене, оставляя комнату во тьме. Тёплая ладонь сомкнулась на запястье, и Слава шумно выдохнул от неожиданности. — Без света, — тихо сказал Мирон, наклоняясь ближе. В его голосе звучало что-то вязкое, почти притягательное, и Слава вдруг ощутил, как холодный ток прошёлся по позвоночнику, спускаясь ниже и растекаясь по телу медленным, липким жаром. Дыхание Мирона коснулось его щеки — тёплое, чуть прерывистое, с лёгким привкусом табака и ещё чего-то непонятного, но почему-то почти сладкого. — Чё, атмосфера важна? — хрипло бросил Слава, криво усмехнувшись, но не убрал руку. Голос предательски дрогнул на последнем слоге, и он стиснул челюсть, будто это могло что-то исправить. Мирон чуть склонил голову, задерживая взгляд на лице Славы. Темнота сгущала тени, но глаза всё равно поблёскивали — красивые и внимательные — будто он в упор всматривался в него, изучая каждый нерв, натянувшийся под кожей. — А вдруг мы тут просветление найдём? — прошептал он, не отводя взгляда. Слава фыркнул, но во рту мгновенно пересохло. — Нет, мы максимум пизды друг другу дадим, — пробормотал он, выдавливая из себя фразу, которая должна была разрядить обстановку, но почему-то только сильнее вогнала его в это непонятное, напряжённое состояние. Мирон не ответил. Он задержался ещё на секунду, а потом развернулся и ушёл вглубь комнаты. Слава выдохнул, провёл языком по сухим губам и, с трудом оторвавшись от стены, пошёл следом — медленно, почти на ощупь, будто боялся нарушить что-то, что уже незримо заполнило это пространство.