"Поговорим о благих целях".

      Два человека, два государства, два мира.       Новый год, новое десятилетие, новая эпоха. Эпоха, в которой победа ознаменуется со стороны США. Величайшего государства, что в дальнейшем будет держать в своих руках даже собственных врагов. И он знает об этом.       — Отныне и навсегда, здесь будем только ты и я...       Альфред медленно подходил к стоящему у окна другу. Комнатка, где они друг друга заперли, размером особенно не отличалась. Её оформление чем-то напоминало типичный кабинет детектива или заведующего отделением полиции: три окна, у двоих из которых опущены жалюзи, письменный стол с прилегающей тумбочкой, двое стульев по обе стороны стола, красное потрёпанное кресло и всего один полупустой стеллаж. Ничем не выделяющийся на фоне прочих, однако, по какой-то причине, именно этот кабинет был выбран двумя лидерами для личных встреч. Как только ситуация в мире выходила из-под контроля, они созванивались и назначали официальную встречу, за которой следовала личная и молчаливая, и только на ней обсуждали реальное положение дел и вынесение приговора. Эти встречи проходили не в этом кабинете. В соседнем, буквально через стену от них. Но когда они хотели поговорить без формальностей зачем-то уходили сюда. При личных аудиенциях за ними не велась слежка и не были приставлены личные слуги. Только они. Но этого было недостаточно. Хотелось контролировать больше пространства.       Пальцы американца осторожно сжали стоящие впереди него плечи, нежно поднимались прикосновениями выше и отпускали моментами, сразу же возвращая обратно. Он грубо надавливал большим пальцем на шейный отдел, обводя каждый позвонок под шарфом. Оглаживал шею, практически поднимался к чужому подбородку, но вовремя заканчивал, отступая на пару действий назад. Альфред смотрел на чужой затылок, пытался распознать эмоции, хотел узнать больше. Но собеседник выше, горделивее, непреклоннее. Это надоедает.       США убирает руки и похлопывает по лопаткам, отдаляясь. Делает пару шагов назад, смотрит на чужую спину несколько мгновений, но в итоге только безнадёжно вздыхает. Он садится за стол, таким образом поворачиваясь спиной как к окнам, так и к гостю, и демонстративно запрокидывает ноги на поверхность мебели.       — Знаешь... Ты крайне сексуален, когда молчишь, — невзначай вылетает из его рта.       — Именно поэтому я и не молчу, — наконец реагирует на него гость, — Не хочу, чтобы политическая арена превратилась в мой личный склад любовников.       — Что же, пытайся дальше, всё равно не выйдет.       — Поясни? — в сторону американца наконец-то поворачиваются, ожидающе смотря сзади.       Ему не терпится ответить, но если бы США не умел держать себя в руках, то не сумел бы и управлять целой страной. Поэтому он просто глупо улыбается, предвкушая будущее недовольство посетителя.       Государство неумело откидывается назад, удерживая себя на двух ножках стула, и смотрит на собеседника с еле запрокинутой назад головой.       Альфреду всегда нравились эти красные глаза. Те зажигали сердце, не давали расслабиться, возбуждали. Они полны...как же там говорят? Точно, жгучей ненавистью! Вот только его противник вовсе не ненавидит его, американец в том уверен, ибо будь оно иначе, его стёрли бы с лица земли. Уже давно и без промедления. Альфреду также нравились и фиолетовые глаза, что не так часто и видел за последние шестьдесят лет. Ещё с первой мировой войны они начинали болезненно тускнеть, а позже и вовсе менять окраску. Ему неизвестно почему. Ему не хочется знать почему. К платиновым волосам визитёра подойдёт любой цвет радужки.       Этот грозный человек с шарфом наперевес, ярко алыми глазами и заинтересованным лицом стоит, как обычно неподвижно. Он, судя со стороны, старался и вовсе не двигаться. Только смотрел, только наблюдал со стороны. Иван, его завсегдатай, действительно выглядит крайне уставшим.       — К тебе чужие руки так и тянуться, — чуть не забыв ход диалога, поторопился ответить американец, — Хотят задеть каждый уголок оголённой кожи, а если таковой в зоне досягаемости не будет, сами разорвать треклятый наряд, лишь бы пощупать голое тело.       Русский скривился в раздражённой улыбке, возвращаясь к виду из окна. Там не было ничего интересного, но всё будет лучше, чем это, уже привычное взору, лицо перед ним.       — А ты их, в таком случае, останавливаешь? Хлопаешь по запястью, чтобы они меня не трогали? Ты же не даёшь другим поддерживать со мной тесные союзы? — недовольство пробормотал он.       — Конечно. Так бы тебе всю задницу отбили в попытках задеть интимные части, — американец показательно делает трубочку из губ и пару раз посылает немые поцелуи в сторону советского зада.       — В танке хуже отбивает, — тут же парирует русский.       — Удивительно, что ты вспомнил именно танк.       — Иногда мне кажется, что ты меня совращаешь. Твоя грязная речь вводит в ступор, — русский не выдерживает и сжимает угол подоконника, на который прежде опирался.       Альфред немного наклоняется вперёд, шатаясь на стуле и тихо вздыхая про себя. Неприятно, когда из-за попыток следовать за своим народом, тебя критикуют за излишнюю человечность. Они с советским союзом уже проходили такой разговор, им обоим уже известен исход. Поэтому хотелось завести что-то новое, неприятное одному, но веселящее другого.       — Поблагодарить не хочешь? — теребя край куртки, спрашивает США.       — За что?       — За то, что единственный, кто касается твоего привлекательного зада – это сиденье за танковым управлением.       — С чего ты взял, что я им управляю? Я могу отвечать исключительно за выстрелы из танковой пушки или подавать снаряды.. — русский отлично разбирается в своём оружии, поэтому не упускает возможности поговорить о нём, — В танке должны находиться минимум четверо, чтобы действия оставались резкими и быстрыми. Отсутствие хоть одного из них — считай, большая транжира времени в пустую. Пускай некоторые роли кого-то из участников можно объеденить, но значительно понизится эффективность...       — Ну мазоли на руках же не от дрочки или смазывания снарядов, — хихикает в очередной раз Альфред, параллельно смотря на Ивана и на то, насколько у него напряглись плечи.       — Ты слишком раскрепощён, твой стиль речи довольно..он не похож на тот, что был раньше, — крайне неожиданно поворачивается русский и проходит внутрь кабинета.       Они оба сильно изменились за последние пять лет. Их новые движения, появившиеся словно из неоткуда, немного пошатнули так долго выстраемую ненависть к чужой идеологии. Теперь каждый человек в этом мире выступает за мир и любовь, за дружбу противоположных государств. Это не может не радовать, однако излишняя открытость вредит политической элите, к которой, к сожалению одно и счастью другого, они оба относятся.       Советский Союз медленно стягивает с каждого пальца кожаные перчатки, после чего снимает резким движением. Осматривает со всех сторон, снимает вторую и кидает на письменный стол, практически задевая запрокинутые ноги. Они приземляются рядом с икрами, с хлопком привлекая внимание. В то же время кинувший расслаблено садиться на красное мягкое кресло и осматривает уже голые ладони с теми самыми мозолями, о которых упомянул американец.       — Да... В последнее время на такое тянет, — задумчиво комментирует сидящий за столом, — мы всё ещё восстанавливаем население после войны, хотя вроде бы не первое десятилетие прошло. Люди плодятся, как кролики, разводят драмы, стараются брать от жизни всё. А я следую за ними. Тебе бы тоже стоило попробовать.       — Мы понесли намного большие потери, так что наши также не хотят себя сдерживать. Но в отличие от некоторых, у меня всё под контролем, — Советский Союз смотрит сквозь пальцы на собеседника и в полголоса добавляет, — Даже не знаю, хорошо это или плохо.       Они смотрят друг на друга. Долго, будто и вовсе никуда не торопятся, будто у них впереди целая жизнь. Уже не изучают, а только осматривают пустыми глазами. Что-то обрабатывают в голове, слабо улыбаются, моргают быстро и практически одновременно. Не хочется упускать детали.       — Хочешь как люди? — отвлекает Альфред, зная, что даже без контекста его поймут.       — Размножаться? Мне такое не дано, — смеётся Иван, наконец опуская руки на мягкие подлокотники.       — Попытка не пытка. Я могу стать твоим подопытным кроликом, может что-то и получится.       — Не слишком ли ты откровенен? — русский закатывает глаза, улыбаясь всё шире.       — С тобой только так. С более тонкими намёками ты не поймёшь, — подражает американец и закатывает глаза.       — А ты пытался?       — Что и требовалось доказать.       Союз напыщенно удивлённо вздыхает, изображая невинную неосведомлённость, но не придерживая такое выражение лица и минуты, заливается непривычно громким смехом. Откидывается назад, таким образом распрямляя грудь и позволяя вздыхать чаще, после чего склоняется вперёд, сжимаясь в некий комок. Приевшиймя жестом прикрывает обеими руками губы, останавливая хохот, и похлопывает их, сдерживая едкие комментарии.       Иван делает глубокий вздох облегчения и задумчиво смотрит на владельца кабинета. Его пальцы обеих рук касаются друг друга, пока локти вновь возвращают упор на подлокотники кресла. Обычно это действие придаёт отрешённо мечтательный вид, но в случае русского, оно выглядело, как жест недобрых мыслей.       Улыбнувшись в последний раз, русский нежно оглядел Альфреда и спросил:       — Как дела у Людвига?       — Всё о своих мужиках думаешь? — не упустил возможности американец.       — Гилберт беспокоится, — только прикрывают глаза в ответ.       — Старается со мной не пересекаться, — пожимает плечами США и отворачивает голову в сторону стеллажа у стены.       — Брешешь.       — Очевидно.       Альфред уже привычно улыбается, явно наслаждаясь атмосферой и их разговорами. Будь он чуть старше, даже назвал бы их старыми друзьями, а их компанию — клубком змей.       — Поговорим о цели встречи? — словно вопрос какой-то обыденный, спрашивает русский.       — Я всеми руками за него, конечно! — США показывает палец вверх и жмуриться в счастливой улыбке, хотя понимает, что любой договор своей цели достигнут не будет.       — Но международный договор ратифицирован не будет? — смотрит в сторону того же стеллажа русский.       — Естественно.       — То есть мы в праве не сносить всё подчистую?       — Детка, ты задаёшь странные вопросы. Разве не для показательного перемирия мы всё это делаем? — американец опирается локтём на письменный стол и немного нагибается над ним, — Я ещё не так хорош в государственных интригах, но и не настолько глуп, как тебе бы хотелось.       Русский одобрительно смотрит в его сторону и мило улыбается, прикрывая замком, сложенным из ладоней, свой рот. Им обоим выгодно это показательное перемирие. Особенно, если власть Советского Союза так и останется стабильной.       — Тебе налить воды? — резко поднимается Иван, осматривая кабинет в поисках куллера или кувшина с водой.       — Да было бы неплохо, однако для этого придётся далеко ходить... Но ты же старый, тебе разминки полезны, — США зачем-то делает показательный пистолетик пальцами и "стреляет" в чужую голову.       — Я на твоей могиле над шуткой посмеюсь, — раздрожённо шепчет русский, даже не пытаясь скрыть угрозу, — Я бы сейчас попил, а то тошнит уже от твоей компании.       — И я с теми же намерениями.       — Трудно тебе приходится... 24/7 находишься один на один с самим собой. Так и с ума сойти можно... То-то по всем улицам пустые бутылки из-под воды разбросаны, за собой трудно следить, когда вечно преследует тошнотворные ощущения, а в голове творится сумасшествие, — Иван язвительно улыбается, — Как хорошо, что я интеллигентный молодой человек, не мусорю на улицах и не душу сам себя.       — Думаешь, я принципиально по всем улицам их разбрасываю? — необычайно раздражённо реагирует блондин.       — Ты выглядишь как тот, кто определённо поступил бы подобным образом       — Нет, меня же возненавидят за это. Разве я смогу стать полноценным героем, если во мне будут видеть плохого человека? — отвлекается американец.       — Твоя новая цель? — интересуется Союз, опираясь на письменный стол и смотря на чужое выражение лица.       — Будь точнее.       — Стать героем?       — Да... Ты же ещё не слышал. У нас появились некий человек со сверхъестественными силами и... Да ещё в сороковых, но у меня времени не было на его изучение, но сейчас... Я действительно им восхищаюсь. Он... До идеального неидеальн. Я чувствую себя ребёнком, но такое ощущение, что мне этого не хватало. Быть героем, спасать людей, оставаться для них знаменитостью и сверкать как звезда в свете софитов. Это было бы честью для меня, — Альфред грустно улыбался и прикладывал ладони к груди, словно хотел согреть самого себя.       — Как завёл-то... Я даже практически поверил, — усмехается второй.       — Ты думаешь, что мне это не дано? — искренне печально спрашивает младший.       СССР смотрит с недоверием, некой даже нетерпимостью, но всё же наполняет грудь воздухом и тихо выдыхает. Сначала смотрит сквозь друга, игнорируя его существование, а после огибает стол и подходит к окну с зашторенными жалюзи. Легко отодвигает две пластиковые полоски друг от друга и смотрит между ними, в конечном итоге отвечая:       — Я такого не говорил, — Россия улыбается про себя, — Действуй, мой друг. Я всегда тебя поддержу, пока это не вредит мне.       — ...Спасибо тебе.       Альфред немного мнётся перед тем, как встать со стула и подойти к неприкрытому окну. Как он и думал, там было не на что смотреть. Или он просто не видел то, что видят другие. Смотрит не туда, не тем взглядом, не под тем ракурсом... Если подумать чуть дольше, то Советский Союз всегда видел то, что было недоступно взору США. Годы их знакомства пролетели в один миг, так что время забыть что-либо из древних привычек толком не ощущалось, но точно было.       Как же мало времени у них друг на друга.       — Может, хочешь что-то ещё обсудить? — США ласково прикасается к тыльной стороне ладони противника и пытается аккуратно скрепить их ладони в замок.       Однако стоило ему сжать пальцы, как чужая рука растворяется. Следуя за ней, пропадает и туловище, ноги, руки и самой последней исчезает, как сновидение на яву, чистый бережный взгляд сиреневых глаз. Америка даже не успел обратить внимание на последнюю улыбку, как перед ним рассеялся силуэт.       — Чёрт! Снова.       Он какое-то время стоит на месте и смотрит в одну немую точку, продолжая сжимать кулак. Заключает внутри последнее прикосновение, немного дольше растягивает мгновение.       Затем, будто выживший из ума, стремительно заносит кулак назад и, замахнувшись, со всей силы бьёт по окну. Но вместо того, чтобы раскрошиться на маленькие осколки, там осталась только крупная трещина. Альфред пнул стоящую рядом со столом тумбочку, пробивая древесину насквозь и сбивая с устойчивой позиции. Пару раз сжал и разжал кулаки, глубоко вздохнул и наконец успокоился. Тяжело, словно это его последнее действие в жизни, он проводит рукой по волосам, зачёсывая назад, и подходит к двери выхода из кабинета. Стучит пару раз, а потом без формальностей раскрывает и выходит в другое пространство.       За пределами комнаты только белые высокие стены и несколько, таких же окрашенных в белый, входящий комнат. В чистом пространстве выделяется только та самая старая комнатушка, с одной стороны оформленная как фасад здания, а с других простейшими кирпичными стенами. Запертая со всех сторон, она невольно привлекала внимание всяк входящего.       Альфред чуть ли не бегом приблизился к одной из белых комнат, огороженную от остального здания стеклом. В ней находилась станция управления с многочисленными рычагами и кнопками. В беспорядочном темпе нажимая на некоторые из них, Альфред словно пытался что-то воссоздать, но в итоге только бессмысленно дёргал и нажимал на каждый дюйм панели, не достигая нужного результата.       Наконец США утомлённо вздыхает.       — Чем ты здесь занимаешься? — спросил ровный голос вошедшего.       — Ты выдернул провод?!       — До тебя по-другому не докричишься.. — мужчина низкого роста и с крупными бровями пару раз стучит пальцем по уху, после чего обращает внимание на стоящую посередине комнату, — Я слышал голос Ивана, зачем ты его сюда пригласил?       Пришедшим человеком был старый покровитель США, знающий его, как свои пять пальцев. Артур осматривал каждый сантиметр в поисках какой-либо подсказки, но в конечном итоге остановил взгляд только на молчаливо неловком Альфреде.       — .... — только отводили взгляд в ответ.       — Только не... — Артур отшатнулся, взешённо откидывая руку назад, — Альфред, ты же обещал использовать дополнённую реальность только в научных целях! Что ты думаешь ты творишь?       А в ответ только тишина, на которую можно только утомлённо вздохнуть, что и делает Англия.       — Ты же не ребёнок, а Иван не мёртв, — стуча пальцем в переносицу, бормочет он, — Если хочешь поговорить, то свяжись с ним, как нормальное государство!       — Это не тот Иван, не мой Иван... — реагируют в ответ.       — Он никогда и не был твоим, идиот. И не будет. Никто из стран твоим не будет.       — Конечно же! Я ведь не идиот... — обиженно закатывает губу американец, — В этой реальности я просто могу создать вариацию событий, где он ответил мне что-то, что я бы хотел услышать. В тот самый день ответил мне доброй улыбкой, а не кулаком в лицо. Знаешь, Я просто хочу закрыть гештальт, — он неожиданно воодушевлённо показывает на комнату посередине некого склада, — Как Тони Старк во второй части Железного человека. Понимаешь? Просто хочу увидеть другое развитие событий..       — Нет, не понимаю. И не хочу понимать. Закругляйся, Я пришёл, чтобы забрать тебя, — Артур раздражённо поворачивается и выходит через близстоящую дверь, громко и показательно хлопая ею.       — Да. Да, Я уже готов. Сейчас, Я выключу. Дай мне...       Крайне грустным взглядом он обводит построенное за долгое время пространство.       — Одну минуту. Буквально минуту.