отражение

В моем мире слишком много шума.  Хруст чипсов. Стук вилки о тарелку. Шуршание обертки. Эти звуки звучат так громко, что мне кажется, будто они отдаются эхом в моей голове.  Я ненавижу их, ненавижу, как они словно припечатываются к моему сознанию, как жирные пятна на стекле.  Еда всегда была чем-то большим, чем просто едой. Каждый кусок — война внутри меня, а каждый звук — сигналом поражения.   Ремиссия…  Такое громкое слово, будто это не я просто перестаю зацикливаться на еде на какое-то время, а побеждаю какого-то злого монстра. Это смешно, потому что я никогда не побеждаю. Только временно. Уступка. Перемирие.   А монстр я сам.  Это всегда неожиданно. Хотя нет. Это давно стало частью повседневности. Ведь я снова здесь. На кухне.   Смотрю на Сашу, как он режет что-то на деревянной доске. Каждое движение ножа — аккуратное, уверенное, как будто он знает, что делает.  Он всегда знает. Всегда уверен в себе, в нас, в том, что будущее — это не пугающий водоворот, а что-то, что можно контролировать.   Я завидую этому. Завидую, как могу завидовать только тому, кто не понимает, каково это — быть собственным врагом.   — Хочешь попробовать? — Саша оборачивается, ловит мой взгляд. В его руке кусочек огурца. Улыбка на его лице такая мягкая, будто он искренне думает, что я скажу «да».   Я сглатываю. Комок в горле перекрывает воздух.   — Нет, я… не хочу, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.   Его улыбка становится чуть слабее, но он кивает.   — Ладно. Но ты точно поужинаешь со мной, да?   Я киваю. Потому что это проще, чем объяснять. Проще, чем придумывать, почему мне опять «не хочется».   Он снова отворачивается. Шуршит упаковкой, затем открывает холодильник. Каждый звук обостряется в моей голове, будто кто-то повернул ручку громкости на максимум.   Я сжимаю руки в кулаки под столом. Мне надо сказать ему правду. Остановить это, пока не стало хуже. Пока он не начал задавать вопросы, на которые я не смогу ответить.   Но я молчу. Потому что боюсь.   Боюсь, что он посмотрит на меня иначе.   Саша приносит мне стакан воды. Кладет на стол. Я смотрю на него и чувствую, как его взгляд проникает сквозь меня.   — Ты в порядке? — Он спрашивает это так, будто знает, что я не в порядке.   — Конечно, — отвечаю слишком быстро.   — Илья. — В его голосе проявляется что-то твердое, как будто он знает, что я лгу. — Ты уверен?   Я опускаю глаза на стол. На воду в стакане. На свои руки, которые внезапно кажутся слишком бледными, слишком чужими.   — Просто устал, — говорю наконец.   Саша долго молчит, а потом протягивает руку и кладет ее поверх моей. Его пальцы теплые, сильные.  Как и он сам, в отличие от меня. — Если что-то не так, ты скажешь мне? — Вопрос звучит мягко, но он смотрит на меня так, будто требует обещания.   Я поднимаю взгляд. Хочу ответить, что скажу. Но вместо этого просто киваю.   И снова молчу.   В груди нарастает тяжесть, будто стены комнаты стали теснее.   — Я потом поем, — выдыхаю, поднимаясь со стула. Саня вскидывает брови, но ничего не успевает сказать. — У меня сейчас дела. Надо заехать на съёмку.   — Сейчас? — Его голос ровный, но в нем скользит нотка разочарования.   — Да, — отвечаю, уже натягивая куртку. — Если не успею сегодня, потом всё опять накопится.   Я стараюсь двигаться быстрее, не давая ему времени на возражения.   — Ты даже не посидишь со мной? — спрашивает он. В его голосе нет злости, только тихая усталость.   — Саша, я правда занят, — бросаю через плечо, уже на пороге. — Давай вечером?   Он долго молчит. Это молчание висит в воздухе, как что-то невидимое, но ощутимое.   — Ладно, — говорит он наконец.   Я не оглядываюсь. Просто закрываю за собой дверь и выхожу на лестничную клетку.   Шум закрывшейся двери кажется слишком громким. На мгновение мне хочется вернуться, объясниться, сказать, что это не из-за него. Но вместо этого я делаю глубокий вдох и иду к лифту.  Он даже не догадывается, что никаких съемок у меня сегодня нет.  «Потом, — убеждаю себя. — Потом всё наладится».   Но это «потом», — всегда наступает ночью, когда он уже спит.   Я открываю холодильник. Это как ритуал. Холодный свет, тишина дома, привычный звук, пластиковые контейнеры.  Это ведь не еда. Это что-то другое.  Это ощущение, что если я съем всё, то заполню пустоту внутри. Я ем быстро, жадно, не думая. Жую, даже не замечая вкуса.   Но потом всегда наступает «после». Это «после» разъедает меня. Оно всегда возвращается, как густая, липкая тень, от которой нельзя убежать. Я ненавижу себя за это. Ненавижу настолько, что мне кажется, будто ненависть — всё, что от меня осталось.   Я закрываю пустые контейнеры, бросаю их в мусорное ведро, чувствуя, как всё внутри сжимается. Голова кружится, дыхание становится рваным. Тело будто уже знает, что будет дальше, подчиняясь этому мрачному сценарию, который я сам себе прописал.   Я иду в ванную, закрываю дверь на щеколду. Свет здесь тусклый, почти ласковый, жаль, он не скрывает того, что отражается в зеркале. Я не смотрю на себя — не могу. Это лицо, эти глаза… мне слишком страшно увидеть, во что я превращаюсь.   Наклонившись над унитазом, я чувствую, как холодный фарфор впивается в ладони. Дрожь охватывает всё тело, но я заставляю себя.  Снова и снова.   Первые спазмы всегда приходят трудно. Тело сопротивляется, будто умоляет оставить его в покое. Но я не останавливаюсь. Никогда.   И когда всё наконец заканчивается, я опускаюсь на пол, чувствуя, как пустота внутри становится ещё глубже.   Это не приносит облегчения. Только больше ненависти.   Я включаю воду, споласкивал лицо, полоскаю рот. Мятная свежесть зубной пасты всегда кажется почти насмешкой. Как будто это может стереть то, что я только что сделал.   Когда я возвращаюсь в спальню, Саша всё ещё спит. Его дыхание ровное , спокойное. Я смотрю на него и чувствую, как эта ненависть к самому себе переплетается с чем-то ещё.   Страхом.   Страхом, что он узнает. Что однажды он посмотрит на меня и увидит всё. Увидит монстра, которого я так старательно прячу.   Я ложусь в постель, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить его. Одеяло кажется слишком тяжёлым, воздух — слишком плотным. Я лежу на спине, глядя в потолок, и чувствую, как пустота внутри начинает разрастаться, заполняя всё пространство.   Саша во сне что-то бормочет, его рука скользит по кровати, как будто он ищет меня. Движение такое простое, почти машинальное, но от него почему-то щемит в груди.   Я осторожно прижимаюсь к его боку, притворяясь, что тоже сплю. Хочется раствориться в этом мгновении, почувствовать тепло его тела, его дыхание. Но внутри всё продолжает кричать, раздирать меня изнутри.   — Илья… — сонно бормочет он, сдвигая брови.   — Я здесь, — шепчу я, кладя руку на его ладонь.   Он чуть сжимает мои пальцы, и его дыхание снова становится ровным. А я так и остаюсь лежать, чувствуя, как ненависть и вина перекрывают всё.   Почему я не могу быть нормальным?  Почему даже здесь, рядом с ним, я чувствую себя таким пустым, таким сломанным?   Я знаю, что Саша любит меня. Он никогда этого не скрывал. Но я не могу перестать задаваться вопросом: если бы он узнал всё, если бы увидел меня таким, каким я вижу себя, смог бы он любить меня и дальше?   Эта мысль иглой впивается в сердце. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.   Каждая следующая ночь этой недели одинаковая. Я встаю, когда дом погружается в тишину, делаю всё, чтобы не разбудить его, и возвращаюсь обратно, будто ничего не произошло. Саша никогда не просыпается. Никогда не спрашивает, почему я выгляжу таким усталым утром.   Очередная ночь. Я снова жду, пока его дыхание выровняется, медленное и размеренное, как у спящего. Жду, чтобы убедиться, что он точно не проснётся. И когда комната погружается в тишину, я снова встаю и выхожу из спальни.   Каждый шаг кажется мне слишком громким. Дверь ванной мягко закрывается за мной, и я включаю воду, чтобы заглушить всё остальное.   Знаете, что самое унизительное в этом?  Не сам процесс. Даже не чувство, будто ты предаешь самого себя. Самое ужасное — звук. Этот мерзкий звук, когда ты скребешь горло, пытаясь избавиться от того, что только что съел.   Я никогда не думал, что кто-то заметит. Всё, что я делал, было тщательно скрыто, спрятано за улыбками и мимолетными объяснениями. В конце концов, я ведь давно привык быть наедине с этим. В ту ночь всё идёт не так.   Я сижу в ванной, согнувшись над раковиной, стараясь не шуметь. В голове только одно:  Убери это. Избавься.  Выблюй. Тело дрожит от напряжения, я не знаю, сколько проходит времени — пять минут или пятнадцать. Звук воды в кране заглушает шум в голове, но не полностью.   Я слышу, как за дверью что-то скрипит, кровь застывает в жилах.   — Илюх? — Голос Сани тихий, но я чувствую, как по спине бежит холод.   Я резко включаю воду сильнее и выпрямляюсь. — Да? — отзываюсь я, пытаясь сделать голос ровным.   — Всё нормально? — его голос проникает через дверную щель, цепляется за моё дыхание, за каждый изрывистый вдох, который я стараюсь приглушить шумом воды.   Нормально. Это слово застревает где-то на полпути, оно кажется слишком большим, слишком чужим, чтобы его произносить.   — Да, всё нормально, просто… зубы чистил, — говорю я наконец, и мой голос ломается. Совсем чуть-чуть. Настолько, что это может сойти за случайность, но мы оба знаем — это не случайность.   Тишина. Он не отвечает сразу, и от этого становится ещё хуже. Каждая секунда, в которой я слышу только шум воды, напоминает мне, как я сам себя предаю.    — Почему дверь закрыта? — спрашивает он. Голос звучит спокойно, но в нём слишком много смысла. Слишком много понимания.   Паника поднимается внутри, медленно, как ледяная вода, заполняющая лёгкие.   — Просто… так удобнее, — выдыхаю я, стараясь придать словам лёгкость. Я выключаю воду. Зеркало передо мной покрыто испариной, и это облегчение — не видеть своё отражение, не встречаться взглядом с тем, кто я есть на самом деле.   Когда я открываю дверь, Саша стоит так, как будто ждал этого момента всю свою жизнь. Его взгляд встречается с моим, и я сразу понимаю: он что-то знает. Или, по крайней мере, чувствует.   — Ты думаешь, я ничего не слышал? — спрашивает он, и в его голосе нет гнева. Только боль. Настоящая, острая, как нож. Я отвожу взгляд, потому что выдержать этот взгляд — всё равно что заглянуть в пропасть.   — Саня, это… ничего. Всё хорошо, — говорю я, слыша, как дрожит мой голос. Как легко слова рассыпаются прямо в воздухе.   Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Я пытаюсь отступить, но спина уже упирается в стену.   — Не ври, Илюх, — его голос мягкий, почти шепот.   Я молчу. Говорить бесполезно. В конце концов… я всегда выбирал молчать. — Это не первый раз, да? — Он смотрит на меня, и в его глазах всё: страх, боль, желание понять.   В моих глазах: стыд. Стыд. Как тогда перед мамой.   Её взгляд, полный боли, растерянности. Её молчание, которое кричало громче любых слов.   Я не мог избавиться от ощущения, что предал её. Как сейчас предаю Саню.  Он уйдёт. Он просто уйдёт. Как это сделала мама.  — Сань… — имя звучит так, будто это последнее, что я могу сказать. Остальное застревает внутри, распирая грудь, и никак не выходит наружу.   Он выдыхает, будто я только что его предал. Но почему-то он не уходит.  — Почему ты ничего не сказал? — спрашивает он. Его голос дрожит, как будто это я его сломал.   — Я не хотел, чтобы ты знал, — отвечаю честно. И в этих словах всё: моя вина, мой стыд, моя бесконечная усталость. — Чтобы я знал? — он отступает на шаг, разводит руками. — Ты серьезно? Ты решил просто скрыть это от меня?   Я хочу что-то сказать, объясниться, но не могу.  — Ты же понимаешь, что это ненормально? Илюх, ты понимаешь, что творишь?  Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как он смотрит на меня. Глаза горят, но я пытаюсь сдержаться. Пытаюсь держать всё внутри, потому что если я сейчас сломаюсь, то уже не соберу себя обратно.   — Саш, пожалуйста... — мой голос едва слышен.   — Пожалуйста, что? — Он не понимает. Или не хочет понимать. — Ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не происходит? Чтобы я игнорировал это?   Он замолкает, но я чувствую его дыхание тяжелое, рваное. Я будто слышу, как он берет себя в руки.  Он смотрит на меня так, как будто я рана, которая никак не заживает. Так и есть. — Знаешь, что самое обидное? — говорит он наконец, голос его ровный, но я чувствую, как тяжело ему даются слова. — Ты даже не поговорил со мной. Ты даже не подумал, что я могу помочь.   Я смотрю на него, и его лицо размыто — то ли из-за света, то ли из-за слёз, которые я даже не заметил.   — Я пытался... — мой голос рвётся, ломается.   — Пытался? — Он почти усмехается, но в этом нет радости. Только горечь. — Да где, Илюх? Где ты пытался? В ванной? Он делает шаг ко мне. — Ты так боишься, что я увижу тебя настоящим, что готов убивать себя, только чтобы спрятаться... — Он осекается, сжимает челюсти, чтобы не сломаться, но всё равно ломается.   Я предал Сашу. Я виноват.  — Ты думал, что я нормальный, да? — Я начинаю говорить прежде, чем успеваю остановиться. — Я думал, что ты мне доверяешь, — перебивает он, и его голос звенит в ушах.   Эти слова бьют так сильно, что я теряю дыхание. Я не могу смотреть на него. Не могу видеть, как я разрушаю его, как разбиваю всё, что между нами было.   — Я не могу... — выдыхаю я, и воздух в груди сжимается до боли.   — Не можешь что? — Он не отступает. — Поговорить? Попросить помощи? Признать, что тебе плохо?   — Я не могу быть твоей проблемой! — кричу я, даже не понимая, что говорю. Голос звучит слишком громко в этой ночной тишине. — Ты этого не заслуживаешь, Саш! Ты не должен меня спасать!   — Но я хочу! — Он тоже кричит. — Я хочу тебя спасать, Илюх! Потому что я люблю тебя!   Эти слова обрушиваются на меня, и я не могу больше сдерживаться. Слёзы текут сами, размывая всё, что я пытался удержать внутри.   — Ты не понимаешь... — шепчу я сквозь рыдания, голова опущена, потому что я не могу встретить его взгляд. — Я не могу справиться, Саш. Я сломан.   — Ты не сломан, — он звучит так, будто старается убедить нас обоих. Его голос мягче, он делает шаг ко мне, кладёт руку на моё плечо. — Илюх, ты не сломан. Я зажимаю лицо ладонями, пытаясь спрятаться, но его руки теперь держат меня крепко, не давая упасть.   — Ты не должен справляться один, — шепчет он, его голос почти ломается, и я чувствую, как его лоб касается моего. — Позволь мне помочь. Пожалуйста.   И я больше не могу сопротивляться. Я просто плачу, всхлипываю, цепляюсь за него, как за последнюю надежду, потому что он — всё, что у меня осталось.   Он держит меня крепко, как будто боится, что я исчезну.  А я просто хочу верить, что это правда — что я не сломан.  Что я всё ещё могу быть целым.