О хищнике и добыче

      Говорят, что у клана Сакай самый бурный яркий нрав.       Как однажды сказал его отец:

«Мы — молнии, разящие с небес... Лавины, сносящие горы. Мы — клан Сакай».

      Клана Сакай многие страшились. Его отец тому пример. Погнался тогда за разбойниками в порыве ярости и вернулся только на рассвете, весь в грязи и крови, как дикое животное, вышедшее победителем.       Такое противоречие истинного самурая по типу Симуры. Не зря у них было много разногласий и конфликтов.       Дзин после смерти отца оставшиеся пятнадцать лет рос под крылом его дяди, научившийся стойкости, терпению, чести. Истинный самурай и верный слуга Сёгуна, как и хотел его дядя. Его учения и любовь, кровь его сестры, матери Дзина, уравновесили бурю крови Сакай.       И всё же иногда буря берёт верх.       Она брала верх, когда юного Дзина избили, после чего он получил этот шрам на щеке.       Она брала верх на том состязании у Нагао-самы, когда он дрался с Рюдзо. Дзин на него накинулся, как дикий волк, не давал пощады.       И вот буря вновь берёт верх.       Взгляд тёмно-карих, как угли, глаз впивается в фигуру парня в окружении людей, доблестно сражавшихся за свободу Ярикавы. Парня хлопают по плечам и спине, поздравляют с победой и хвалят за то, как он сражался с монголами вопреки видимому ужасу. Парень неловко и смущённо посмеивается, его нежный чутка хрипловатый голос разливается в голосе подобно рассталиющемуся бархату, подобно спокойным морским волнам на берегу. Смуглая кожа щёк и скул покрывается лёгким румянцем от смущения, рука чешет затылок под чёрными, как угли печи, длинными пушистыми волосами, каскадом спадающими на плечи и спину.       Такой счастливый и смущённый...       Узкие глаза чуть сужаются, действие сакэ Кэндзи и выпитового перед боем ярикавского варева вдаривает в голову с новой силой, кровь начинает бурлить в сосудах, зубы стискиваются за поджатыми пухлыми губами.       Он не знает, почему, но хочется подбежать, крепко взять Таку за руку и дёрнуть в свою сторону, рыкнув на других, чтобы они отвалили от кузнеца. Такое сильное желание, всепоглощающее, заставляющее пальцы дёргаться от желания схватить эти сильные умелые золотые руки, покрытые мозолями от работы в кузне, сжать их, чувствовать в своих и на своём лице, гладить.       Дзин качает головой, отгоняя мысли.       Может, это всего лишь из-за сакэ. Но у него уже есть опыт питья, и такого эффекта он никогда не получал.       Он вновь смотрит на Таку, и от вида ярких бликов в его мягких тёмных глазах в сторону других мужчин у него сводит мышцы лица, заставляя глаз дёргаться, пальцы крепко сжимают тыкву с алкоголем, потому что почему Така вообще смотрит так на других мужчин, когда он может смотреть так на Дзина?       Как тогда, в Комацу.       Когда мягкие тёмные глаза стали чуть шире, когда было столько бликов, словно искорки огня, когда пышные ресницы трепетали, когда розоватые губы чуть приоткрылись, и это восхищение, боги, это восхищение, благоговение в этих глазках—

«Никогда не видел, чтобы самурай так сражался...»

      Сказано только с удивлением и благоговением, без намерения обидеть. Дзин тогда не сразу это понял, потому что всё ещё было больно идти против учения его дяди, рана была свежа, но потом, когда она затянулась, когда его действия спасали жизни людям и до него это дошло, он наконец понял.       И, честно, благоговение, лояльность и трепет такого человека, как Така, в его сторону только разжигают его решимость идти по пути Призрака.       Така такой мягкий и нежный человек, уязвимый и невинный, даже наивный немного. Но он мастер тяжёлого ремесла, лучший в своём деле огня и металла, и этот контраст просто поражает, учитывая, что Така ещё с детства имеет тягу к кузнечеству.       И это как раз то, что для Дзина очень важно.       Така нежный, но он пережил столько ужаса... Он знает, какие люди бывают монстрами.       И тот факт, что он вообще не видит в Дзине монстра и так верен ему, так верит в него, так восхищается им и чинит для него доспехи и оружие, только показывает, что Дзин на правильном пути.       Сердце колошматит.       Така дал толчок людям Ярикавы сплотиться за Дзина. Это Така первым поклонился Дзину с огромным уважением. Не Юна, которую он знает намного дольше, чем её брата.       Така.       Блестящие тёмные глаза, лучи солнца, освещающие загорелое лицо.       В Дзине будто что-то переключается, когда рука какого-то мужчины ложится на талию кузнеца. Взгляд фокусируется на этой проклятой руке, потом на лице парня, и Сакай видит, что Таке некомфортно. Тело действует будто на инстинктах, само встаёт с соломенной циновки, оставляя тыкву с сакэ на деревянном полу, ноги сами быстро несут его к кузнецу, и вот уже он сам хватает Таку, обнимая за плечо, и тянет на себя, из-за чего рука мужчины спадает с талии, а Така с таким искренним удивлением смотрит на Призрака. Боги, он так похож на кролика с этими глазками и концами повязки на лбу, напоминающими кроличьи ушки.       Даже если Дзин пьян, его взгляд прожигающий, стальной, пронзающий, как его катана.       — Мне нужно поговорить с Такой. Наедине, — говорит самурай, и он прикладывает титанические усилия, чтобы его глубокий бархатистый голос не сорвался на волчий дикий рык.       Он уводит Таку от немного недовольных ярикавцев, но ему так плевать на их недовольство, потому что краем глаза видит, как облегчённо выдыхает Така, и он становится доволен, как сытый хищник.       — Спасибо, Сакай-сама, — тихо говорит кузнец, и Дзину хочется заурчать котёнком от того, как приятно нежный хрипловатый голос Таки говорит «Сакай-сама».       Воин кивает, уводя Таку дальше, провожая до кузни, в которой парень как раз ночует.       — Насколько я помню, перед боем ты назвал меня Дзином, — вдруг вспоминает Призрак, и лицо Таки становится красным, как лепестки цветов, от смущения и стыда.       Так мило.       — Я прошу прощения, Сакай-сама, — лепечет Така, и Дзин под действием алкоголя не сдерживает мягкой улыбки и тихого смешка.       — Нет, всё в порядке... Ты можешь звать меня Дзином. Я... хочу, чтобы называл меня по имени.       Така вновь поднимает взгляд на Сакая, и вот они вновь эти блики, эти милые кроличьи глазки, смотрящие на Дзина, как и должно быть.       Внезапный жар в районе щёк и ушей удивляет Призрака, но он старается этого не показывать.       — Хорошо... Дзин.       Розоватые губы растягиваются в лёгкую, слегка смущенную улыбку, взгляд глаз смягчается, блеск остаётся, ветерок треплет угольные волосы и концы повязки.       У Дзина перехватывает дыхание.       Видеть такого Таку с таким выражением лица, произносящего таким своим голосом имя самурая, ощущается так... правильно.       То, что он хотел, но даже не осознавал.       Что-то, что заставляло так злиться, смотря на Таку в окружении мужчин, усиливается, охватывает всё существо воина, подобно огромной морской волне, уносит его в водоворот эмоций и чувств, заставляя пальцы дрожать, заставляя фокусировать свой взгляд только на кузнеце.       Кровь бурлит и кипит, бушует, подобно шторму.       Этой ночью он незаметно и бесшумно присматривает за спящим кузнецом, облачённый в доспехи с оружием наготове, чтобы остановить любого кроме Юны, конечно, кто помешает сну Таки.

***

      Дзин наконец понимает, что с ним происходит, когда он приводит Таку в свою родную деревню, где находится поместье его клана.       Деревня Оми спокойная, нетронутая монголами. Призрак и кузнец спокойно едут по дороге прямо до кузни.       Сакай взял парня по ряду причин.       Деревне действительно нужен кузнец, а Така — лучший кузнец на острове. К тому же, Таке будет полезно побыть в спокойной обстановке, вдали от монгольских воинов, пожаров и трупов на дорогах. Дзин почему-то очень хочет, чтобы Така увидел его дом. И здесь можно спокойно тренировать кузнеца.       Ещё тогда, когда они с лучниками Ярикавы устроили засаду на монголов, Дзин увидел, что Така, вопреки волнению Юны, довольно способный воин. Даже под страхом смерти Така всё равно сражался, бился, как и потом при нападении на Ярикаву, помогая уводить людей в безопасное место. Взглянул в лицо смерти и выстоял.       В Таке есть потенциал, и Дзин хочет раскрыть его, показать, насколько Така на самом деле храбр, что он может постоять за себя. Кузнец и сам это хочет доказать Юне... и хочет быть полезным, хотя он ни капли не бесполезный.       Но Дзин понимает и уважает стремление Таки, а потому поможет.       Они тренируются под деревом с красной листвой у озера, где когда-то дядя Дзина тренировал его самого. Они тренируются долго, и сначала Така всегда проигрывал, но всегда поднимался, вставал в боевую стойку и вновь нападал, изучал движения и стойки. Така по своему ремеслу знает, что мастерство добивается усердным и долгим трудом, а потому никогда не жалуется, только если слишком устал. Дзин гордится им.       Больше всего Дзин любит наблюдать за Такой, когда он работает в кузне. Прямо как рыба в воде, выслушивает каждого жителя деревни и делает всё, как хотят люди, вежливо кланяется и смущается, когда хвалят его работу.       Дзин всё ещё поражается тому, как такой человек, как Така, так легко работает с огнём и металлом, самыми тяжёлыми стихиями. И всё же Така спокоен и сконцентрирован, в своих стихиях, словно художник за холстом и красками, или скульптор с инструментами и камнем.       Так сокровенно наблюдать, как посреди жара и под треск огня и лязг металла творится магия созидания руками Таки, как тот отдаёт своему ремеслу всего себя, работая с таким удовольствием, с таким усердием, ныряя с головой в это всё. Дзину часто приходится силком вытаскивать Таку из кузни, если он задерживается до поздней ночи.       В этот раз он не вытаскивает.       В этот раз он сидит на коленях со сложенной перед собой катаной его клана, пока Така работает над доспехами его отца... Теперь над доспехами Дзина.       И Така так сосредоточен, так внимателен к каждой детали, как каждой малюсенькой вмятине на чешуйчатоподобных металлических пластинах. Чинит доспехи до идеального состояния, полирует их и наносит даже свежую краску, заштопывает разошедшиеся швы на бледно-золотистой ткани под металлическими деталями.       Затем он принимается за катану Сакая, и это вызывает у Дзина противоречивые эмоции. Не от того, что он боится, что Така сделает катану хуже, нет, всё, что делает Така, просто великолепно, взять тот же крюк, который вообще никогда не подводит его.       Нет, дело в его внутреннем конфликте.       Дзин ведь знает и понимает, что он на правильном пути, что он действует хоть и жестоко, но спасает этим жизни невинных людей. Но это понимание никогда не успокаивает его стыд и мысли о том, что он предал учения дяди, что нарушил правила самураев, что он бесчестный что он стал Мясником, как его отец.       — Почему... — начинает Дзин, когда Така кладёт перед ним готовую катану спустя время и пробы на прочность и остроту, — Почему ты чинишь для меня всё?       Така поднимает на него слегка удивлённый взгляд, остаётся сидеть перед Сакаем. А потом его взгляд смягчается от понимания.       — А почему я не должен?       — ... — Дзин сглатывает, сжимая кулаки на коленях, — Ты сам знаешь.       Между ними воцаряется молчание, прерываемое лишь мягким треском огня в печи, ночной ветерок приятно ласкает тела мужчин.       Така отводит взгляд, задумываясь.       — ... Я знаю, когда плохие люди используют оружие, — начинает Така, и он говорит так тихо и сокровенно, — Это видно по тому, как изношено лезвие. Как тупится металл от металла и костей, как ржавчина покрывает из-за крови.       Взгляд кузнеца спокойный, устремлённый на блестящее чистое лезвие катаны.       — Я могу различить, когда оружие использовалось воином, а когда — монстром, ужасным убийцей.       — Я — убийца.       — Я знаю. Но даже убийцы отличаются между собой. Есть те, кто отнимают жизни по ужасающим причинам. Есть те, кто делает это справедливо и с благородной целью, как ты, Дзин.       Дзин хмурится, поджимая губы.       — ... Есть люди, которые боятся меня.       — ... Они боятся Призрака.       Дзин поднимает взгляд на Таку, глубже хмурясь от непонимания.       — Я и есть Призрак.       Така мягко и тихо посмеивается, и его смех такой согревающий, убаюкивающий как у его матушки.       — Да. Но кто ты в первую очередь?       Дзин моргает.       — Прошу прощения?       — Ты — Призрак, потому что ты — Дзин? Или ты — Дзин, потому что ты — Призрак?       Воин замирает. Впивается взглядом в кузнеца, который с лёгкой улыбкой смотрит в ответ.       Дзин...       Не Дзин Сакай.       Дзин.       — ... Я — Призрак, потому что я — Дзин.       — Вот именно.       Улыбка и взгляд Таки становятся теплее.       — Потому что ты — Дзин. В первую очередь ты — Дзин, а уже потом Сакай, самурай или Призрак. Я иду за тобой и чиню тебе оружие и доспехи, потому что я вижу Дзина. А Дзин — хороший человек с тяжёлым бременем на плечах и с самой великой честью. Не той, которую пишет Сёгун. А искренней, исходящей от чистого сердца, которое направляет катану.       С этими словами что-то внутри Дзина лопается с громким оглушающим хлопком.       Тело бросает то в жар, то в холод, глаза округляются, дыхание перехватывает, сердце начинает бешено колошматить в груди, руки дрожат.       Дядя называет его по имени, но видит самурая.       Юна называет по имени, но видит Призрака.       Така называет по имени и видит Дзина.       Видит, понимает и принимает, восхищается Дзином, чинит ему всё, следует за Дзином, верит в Дзина.       Он захлёбывается в буре эмоций и чувств, они бьют по нему, словно молнии.       Теперь он смотрит на Таку по-новому, и вот теперь он понимает наконец, что с ним происходит, когда дело касается Таки.       Милого нежного Таки с золотыми руками и чистым сердцем, с таким прекрасным умом и талантом, так похожий на его покойную матушку.       Что-то в нём начинает выть и скребтись когтями, и это тоска, это желание, это надежда, это любовь и собственничество.       Така так нежно смотрит на него, так мягко и тепло улыбается, аккуратно кладёт катану в ножны, а потом говорит Дзину, что им обоим пора спать.       Така...       Така       Така       Така       Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така Така

***

      Така бежит.       Грудь уже горит, ноги болят от долгого бега.

      «БЕГИ К ФУНЭ, ПРЕДУПРЕДИ ЕЁ!!!»

      Тэнзо остался там.       Там, где Така был прикован к месту взглядом пурпурных глаз.       Не тёмно-карих, как тёплые угли, глаз.       Нет, ядовито-пурпурных, фиолетовых. Как то снадобье Орлицы, которым опоили Дзина.       Дзин.       Боги, Дзин.       Вопреки усталости и боли, Така продолжает бежать.       Дзин позволил схватить себя снова, чтобы дать Таке время сбежать от Орлиного племени.       И теперь... теперь они с ним сделали ужасное.

Кролик убегает от хищника, ускакивает далеко-далеко.

      Нет больше того Дзина, перед которым Така благоговел, которого Така уважал, за которым был готов пойти и за которого был готов отдать жизнь, которого он любил да и до сих пор любит.       Теперь это другой Дзин.       Тот, который стал воплощением того, чего боялся дядя Дзина.       Это теперь даже не Призрак... А ещё хуже.       Глаза слезятся от боли и ужаса, грудь болит и горит всё сильнее, ноги так болят и ноют.       Пугает и кое-что ещё.

«ОН — МОЙ!!! ОТДАЙ ЕГО МНЕ!!!»

      Дзин это кричал с такой яростью, пока Така убегал вместе с Тэнзо, который успел перехватить его прежде чем другие разбойники пустили стрелы в Сакая.

Кролик скачет всё дальше и даль—

      Рука перехватывает его и прижимает к дереву.       Глаза Таки округляются от ужаса, отражая ядовитое фиолетовое свечение довольно прищуренных в лисьей улыбке глаз. Эту улыбку Така знает наизусть, даже если нижнюю часть лица Дзина скрывает маска Призрака.       И если раньше эта улыбка вызывала приятный трепет и тепло, то теперь вызывает холодный ужас и дрожь в теле.

Хищник нависает над добычей.

      — Поймал.