Взрывной парадокс

Издевательства Кацуки Бакуго над Изуку Мидорией становились всё более изощрёнными, переходя за рамки обычных насмешек и толчков. Теперь это были показательные унижения, разыгрываемые перед их одноклассниками, словно представление, в котором Бакуго играл роль великого, а Мидория — беспомощной жертвы. Каждый день Изуку жил с ощущением, что ходит по тонкому льду. Любое неверное слово, любой случайный взгляд в сторону Кацуки мог стать поводом для очередной вспышки ярости. — Ты, сопляк, опять мечтаешь о невозможном? — в очередной раз бросил Бакуго, грубо прижав Мидорию к металлическому шкафчику. Плечи Изуку впились в холодный металл, но он не сопротивлялся. Бакуго наклонился ближе, его губы растянулись в кривой улыбке. — Каким героем ты станешь? Тем, кто будет плакать на поле боя? — прошептал он, прежде чем оттолкнуть Мидорию так резко, что тот приземлился на мягкую точку. Смех одноклассников, эхом разносившийся по коридору, наполнял воздух так громко, что Мидории становилось трудно дышать. Бакуго наслаждался этим моментом, его уверенность в себе буквально подавляла. Он поднял ногу и, прежде чем Изуку успел встать, грубо вытер подошву о его лицо. — Ползи, Деку, ты ведь привык быть на дне, не так ли? Изуку чувствовал боль, унижение, а горячие слёзы подступали к глазам. Но он не дал себе заплакать. Вместо этого парень смотрел на Бакуго снизу вверх. Что это было в его взгляде? Страх? Нет. Восхищение. В другой раз, в классе, Бакуго перешёл границу, которая, казалось, уже не могла быть дальше. Воспользовавшись моментом, когда Мидория стоял у доски, Кацуки подошёл к нему сзади и с издёвкой стянул с него штаны. — Что ты там прячешь, Деку? — усмехнулся Бакуго, вернувшись на своё место, как будто ничего не произошло. Сцена, произошедшая в классе, будто замерла во времени. Изуку стоял перед доской, парализованный от шока, его лицо горело, словно пламя охватило каждую клеточку кожи. Тишина, длившаяся секунду, взорвалась раскатистым смехом, который казался ему громче любого шума, который он когда-либо слышал. Одноклассники переглядывались, кто-то прикрывал рот руками, с трудом сдерживая хохот, а кто-то, напротив, смело указывал пальцем, выкрикивая язвительные комментарии: — Ого, Деку, и правда герой! Только вот забыл надеть героическое достоинство! — раздался чей-то голос с задних рядов, сопровождаемый очередной волной хохота. Мидория в панике опустил взгляд на свои ноги. Его школьные брюки, стянутые до колен, оголяли нижнее бельё с детским рисунком — это было унизительно до крайности. Он неловко потянулся к поясу, стараясь натянуть штаны как можно быстрее, но его руки дрожали так сильно, что едва мог ухватиться за ткань. — Чего ты мямлишь, Деку? — раздался голос Бакуго, который, казалось, перекрывал все остальные. Парень сидел на своем месте с видом триумфатора, скрестив руки на груди и с усмешкой наблюдая за беспомощностью Изуку. — Быстрее, мы все ждём! Каждое движение Мидории было неуклюжим. Он попытался спрятать лицо, но слёзы, наполнявшие глаза, мешали ему видеть. Когда, наконец, натянул штаны и застегнул их, едва не запутавшись в ремне, его дыхание было неровным, а сердце колотилось так, будто Изуку пробежал марафон. Однако ещё более пугающим было то, что среди унижения и боли Мидория снова ощутил этот странный, необъяснимый трепет. Его сердце билось быстрее не только из-за стыда, но и из-за того, что в этот момент он снова оказался в центре внимания Бакуго. Кацуки смотрел на него с гордой усмешкой, а эта усмешка, как яд, проникала в сердце Мидории. «Почему я так чувствую? Почему мне нравится, что он на меня смотрит, даже в такие моменты?» Парень хотел, чтобы это всё прекратилось. И в то же время хотел, чтобы оно продолжалось. Самым болезненным из этих моментов стало то, что произошло на школьной площадке. Разговор между ними перешёл в громкую перепалку, и Бакуго, потеряв терпение, схватил Изуку за волосы. — Ты думаешь, что можешь просто встать на моём пути? — рявкнул он, прежде чем с силой дёрнуть. Мидория зажмурился, когда боль пронзила кожу головы, и почувствовал, как несколько волос остались в кулаке Бакуго. Но не сопротивлялся. Эта боль, каким-то образом, стала для него чем-то больше, чем просто наказанием. Каждое унижение вызывало в нём противоречивые чувства. Юноша ненавидел, что его ставят в такие ситуации, ненавидел, что вынужден прятаться от насмешек, но глубоко внутри это ему нравилось. Мидория не мог объяснить себе этого странного возбуждения, которое возникало каждый раз, когда Бакуго снова брал его в оборот. Каждый раз, когда Бакуго смотрел на него с той смесью презрения и превосходства, Изуку чувствовал себя одновременно униженным и, как ни странно, значимым. Кацуки замечал его, даже если это было через боль и насмешки. «Почему мне кажется, что я заслужил это? Почему я чувствую, что именно так он говорит со мной?» Изуку начал замечать, что чем жёстче становились издевательства, тем больше находил в них странное утешение. Возможно, это был единственный способ, которым Бакуго мог уделить ему внимание. И, как бы больно это ни звучало, Мидория больше не представлял своей жизни без этого. Эта мысль была как яд, но Изуку уже не мог избавиться от неё.

***

Изуку стоял на коленях в коридоре, сосредоточенно собирая раскиданные тетради. Его пальцы дрожали, когда он поднимал с пола испачканные страницы своего дневника. На них были записаны заметки о героях, его мечты, которые уже не раз становились мишенью для насмешек Бакуго. Ещё одно унижение, ещё один день, который парень надеялся поскорее пережить. Внезапно Мидория услышал смех. Этот смех был звонким, светлым, почти музыкальным. Он не принадлежал одноклассникам, которые обычно смеялись над ним, а звучал иначе — искренне и радостно. Изуку поднял голову и увидел, как Очако Урарака и Кацуки Бакуго стояли чуть дальше, у окна. Очако смеялась, слегка прикрывая рот ладонью, а затем, словно забыв о формальностях, легонько коснулась плеча Бакуго. Это был жест, полный лёгкости, непринуждённости, которого Изуку никогда не видел в обращении к себе. Бакуго, который обычно выражал лишь гнев или презрение, улыбнулся. Это была не его обычная усмешка, насмешливая и язвительная, а настоящая, тёплая улыбка. Она озарила его лицо, сделав его почти незнакомым. Изуку замер, тетрадь выскользнула из его ослабевших пальцев и снова упала на пол. Его грудь сдавило странное, удушающее чувство. «Почему это так больно?» Это был момент, который должен был быть совершенно обыденным. Они просто разговаривали, как два человека, которые могли найти общий язык. Но для Изуку этот миг стал ножом, который пронзил его сердце. Мидория чувствовал, как внутри него что-то ломается. Почему Кацуки может быть таким с кем-то другим? Почему эта улыбка — мягкая, искренняя — была предназначена не для него? В груди разливалась пустота, похожая на ледяной вакуум. Вся его боль от унижений, все его слёзы от издевательств Бакуго не могли сравниться с тем, что он испытывал сейчас. «Я просто для него игрушка. Я никто. Но она… она для него человек. Почему я не могу быть на её месте?» Его руки сжались в кулаки. Не от злости, а от бессилия. Изуку не мог винить Очако. Она не делала ничего плохого. Она была добра, весела и заслуживала этой улыбки. Но мысль, что кто-то другой может видеть Кацуки таким, каким его хотел видеть он, разрывала его на части. Словно на автопилоте, Изуку продолжил собирать свои вещи. Но его движения стали медленными, безжизненными. Парень почувствовал солёный вкус слезы, скатившейся по щеке. «Почему я всё ещё хочу, чтобы он заметил меня? Почему я так зависим от него?» Смех Очако и Бакуго, казалось, звучал всё громче, хотя они не обращали на него внимания. Каждый их лёгкий жест, каждая нотка в голосе Бакуго отбрасывали Изуку всё дальше в бездну его собственных чувств.

***

Инко Мидория всё чаще замечала изменения в поведении сына. Его улыбка стала натянутой, а взгляд — усталым. Она видела синяки на его руках, которые старательно скрывались под длинными рукавами. Он возвращался домой позже обычного, одежда была неаккуратно заправлена, а школьная сумка выглядела так, будто её неоднократно швыряли. Однажды вечером, убирая в его комнате, Инко наткнулась на что-то, что заставило её сердце сжаться. На дне корзины для белья мать нашла школьную рубашку Изуку. Манжеты были порваны, ткань на спине имела следы от грязных ботинок, а в области плеча виднелся слабый отпечаток руки — словно кто-то грубо сжал его. Её руки задрожали, и она вспомнила, как недавно видела синяки на запястьях сына. Тогда он что-то пробормотал про неудачный прыжок на уроке физкультуры, но она не поверила. Поздно вечером, когда Изуку вернулся домой, Инко не смогла больше молчать. — Изуку, подойди сюда, пожалуйста, — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась тревога. Изуку, сняв обувь, медленно прошёл в гостиную. Он избегал смотреть ей в глаза, будто знал, что она собирается сказать. — Что это? — Инко положила рубашку на стол. — И скажи мне, пожалуйста, только правду. Изуку застыл. Его глаза расширились, и начал нервно теребить край рукава. — Это... это просто случайность, — пробормотал он, отворачиваясь. — Я споткнулся, упал... — Случайность? — голос Инко стал громче, дрожащий от волнения. — А синяки на твоих руках? А смертельная усталость на лице изо дня в день? Изуку, я твоя мать! Я вижу, что что-то не так... Её сын попытался ответить, но слова застряли в горле. Юноша почувствовал, как в глазах начали появляться слёзы, и отчаянно пытался сдержать их. — Это Кацуки? — спросила Инко, и её голос сорвался. — Он причиняет тебе боль? — Нет! — выпалил Изуку слишком резко. — Каччан не... он просто... — Что «просто»? — не выдержала Инко. — Разве это нормально? Ты думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? Слёзы текли по его щекам, и парень, наконец, сдался: — Мам, пожалуйста, не вмешивайся. Это не его вина. Это я... я просто слабый. Эти слова разбили Инко на части. Она прижала сына к себе, но в её сердце зародилась решимость. Мама не могла позволить этому продолжаться. На следующий день Инко, переполненная гневом и страхом, набрала номер Мицуки Бакуго. — Инко? — ответила Мицуки с удивлением. — Что случилось? — Мицуки, я так больше не могу. С твоим сыном происходит что-то ужасное. Он издевается над Изуку, причиняет ему боль! На другом конце линии наступила тишина. Затем Мицуки тяжело вздохнула. — Кацуки всегда был вспыльчивым, — начала она, стараясь звучать спокойно. — Кацуки стремится быть лучшим и может быть... резким. — Резким? — перебила её Инко. — Это не резкость, Мицуки, это жестокость. Мой сын приходит домой с порванной одеждой, со следами на теле... Ты считаешь это нормальным? Мицуки не сразу ответила. Её сын мог быть агрессивным, но такого она не ожидала... — Я поговорю с ним, — наконец сказала женщина. — Обещаю, я разберусь. Когда Кацуки вернулся домой, его мать встретила его с холодным взглядом. — Кацуки, садись, — её голос был твёрдым, почти угрожающим. — Чего? — огрызнулся парень, бросив сумку на пол. Мицуки резко повернулась и подошла ближе, ударив его по плечу. — Что ты себе позволяешь, чёртов ребёнок? — выкрикнула мать. — Я только что говорила с Инко Мидорией. Ты издеваешься над её сыном? — Да он просто слабак! — ответил Кацуки, но на его лице появилась тень смущения. — Слабак? — переспросила Мицуки, ударив его по затылку. — Ты называешь это оправданием? Ты думаешь, что быть сильным — это топтать других? Кацуки отступил на шаг, потирая голову, но не отвечал. Его мать продолжала: — Если ты хочешь быть героем, научись сначала быть человеком! Если я ещё раз услышу, что ты поднял руку на этого мальчика... Она не закончила фразу, но Кацуки понял, что его мать настроена серьёзно. Эта ночь стала для обеих семей переломной. Инко больше не могла молча наблюдать, как её сын страдает, а Мицуки поняла, что её собственный ребёнок далеко не идеален. В то время как взрослые пытались найти решение, Изуку и Кацуки оставались на перепутье, связаны странной и болезненной связью, которая становилась всё более запутанной.

***

Инко настояла на визите к школьному психологу, несмотря на отчаянные протесты сына. Кабинет оказался небольшим и уютным: мягкие диваны, теплый свет лампы и несколько картин на стенах, изображающих спокойные пейзажи. Всё это, однако, никак не успокаивало Изуку. Он сидел, сгорбившись, избегая смотреть на женщину перед собой. — Изуку, — мягко начала психолог, передвигая блокнот ближе к себе, — ты можешь рассказать мне всё. Здесь тебя никто не осудит. Мидория сжал ладони, переплетая пальцы, и долго молчал. Его дыхание участилось, и он чувствовал, как по спине пробежал холод. Слова не хотели выходить. — Я… — начал юноша, глядя в пол. Его голос звучал хрипло. — Я знаю, что это неправильно. Психолог кивнула, давая понять, что слушает, но не торопит. — Но иногда… иногда мне кажется, что мне это даже нравится, — его лицо покраснело, а руки задрожали. — Когда Каччан говорит, что я бесполезен... это больно. Но эта боль... как будто... помогает. Женщина слегка нахмурилась, но её голос остался спокойным: — Помогает? В каком смысле? Изуку сглотнул и, наконец, поднял взгляд, в котором читались замешательство и скрытая боль. — Это заставляет меня работать сильнее. Я начинаю думать, что, если я стану лучше, он перестанет видеть во мне слабость. Я хочу, чтобы он… признал меня. Он замолк, чувствуя, как горло сжимается, а сердце тяжелеет. Признаться в этом вслух было мучительно, словно обнажал свою душу, но вместе с тем — это приносило странное, горьковатое облегчение. — Ты хочешь, чтобы он признал тебя сильным? — уточнила психолог, её голос был мягким, но внимательным. Изуку кивнул, закусив губу. — Да. Я знаю, что это странно. Но… но его слова, даже когда они причиняют боль… я думаю, что они помогают мне понять, что мне нужно быть лучше. — Ты ведь знаешь, что это неправильно? — мягко спросила психолог, её голос оставался спокойным, но проникновенным. — Никто не заслуживает такого отношения, и ты не должен с этим мириться. Изуку резко выдохнул и снова опустил взгляд. — Я… я знаю. Но… он… — Мидория замялся, не в силах подобрать слова. — Я просто думаю, что если… если я смогу изменить себя, Кацуки тоже изменится. Психолог вздохнула, записывая что-то в блокноте. — Изуку, бывает, что мы начинаем искать одобрения от тех, кто причиняет нам боль. Мы цепляемся за мысль, что, если изменимся, они тоже изменят своё отношение. Но это опасное заблуждение — никто не имеет права обращаться с тобой плохо, каким бы важным он ни казался. Её слова застряли в его голове, но юноша не мог осознать их до конца.

***

Тем временем школа решила, что Кацуки тоже должен посетить психолога. Это решение вызвало настоящий скандал в его семье. — ЧТО?! — Кацуки вскочил со стула, когда его мать сообщила ему новость. — Я не буду тратить время на этот бред! — Ты будешь, и точка! — Мицуки яростно посмотрела на него, сложив руки на груди. — Ты думаешь, я не вижу, как ты себя ведёшь? Ты довёл мальчика до такого состояния, что его мать звонит мне в слезах! — Деку слабак! Он не должен быть героем! — огрызнулся Кацуки, топнув ногой. — Это не оправдание! — Мицуки резко схватила его за ухо, заставляя сесть обратно. — Ты пойдёшь к этому психологу, и ты будешь слушать, что тебе говорят. Понял? Кацуки скрипнул зубами. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — продолжала Мицуки, не давая ему слова вставить. — Ты позоришь нашу семью, если думаешь, что быть сильным — это унижать других. Когда он впервые оказался в кабинете психолога, его взгляд был полон раздражения и презрения. Парень сидел, развалившись на стуле, и демонстративно молчал. — Кацуки, — начала психолог, глядя на него спокойно, — я здесь не для того, чтобы заставлять тебя говорить. Но мне кажется, тебе есть что сказать. — Нечего мне говорить, — фыркнул он, отвернувшись. Женщина слегка улыбнулась, будто ожидая такой реакции. — Хорошо. Тогда я начну. Ты действительно думаешь, что унижать других — это проявление силы? Кацуки сжал кулаки, но ничего не ответил. — Может быть, это просто способ скрыть свои собственные страхи? — тихо продолжила она. Эти слова задели его, хоть Бакуго и старался не подавать виду. Что-то внутри него дрогнуло, но он пока не хотел этого признавать.

***

На следующий день в школе Изуку снова увидел Бакуго и Урараку, стоящих немного в стороне от остальных. Очако смеялась, её смех был лёгким и звонким, она, казалось, полностью поглощена разговором с Кацуки. Бакуго, с его непривычно мягким выражением лица, отвечал ей, едва заметно улыбаясь. И вот, в какой-то момент, не задумываясь, юноша наклонился и поцеловал её в щёку. Это был быстрый, уверенный жест, словно продолжение их лёгкого обмена словами. Урарака слегка покраснела, но не смутилась — она улыбнулась и продолжила разговор. Для неё этот поцелуй был, похоже, просто знаком симпатии или дружбы, обычным моментом в их повседневном общении. Она не придала ему особого значения и продолжала беседу с Бакуго, не задумываясь о том, что этот жест мог бы означать для кого-то другого. Это был обычный, почти невидимый жест, не значащий для них ничего особенного. Но для Изуку это стало ударом, с которым он не мог справиться. Сердце словно замерло, а потом болезненно сжалось. Слёзы мгновенно подступили к глазам, но он быстро отвернулся, чтобы никто не заметил. Парень глубоко вдохнул и попытался совладать с собой. Но эта сцена преследовала его в течение всего дня. Мидория не мог избавиться от мыслей: почему это так больно? Почему, несмотря на всё, что он пережил, не получалось просто отпустить эту привязанность к Бакуго? Тихо сидя на своём месте, юноша почувствовал, как слёзы, которые он долго сдерживал, начали медленно катиться по щекам. Вопрос за вопросом нагнетал душу парня: почему этот жест так потряс его? Почему его собственное сердце отзывалось болью на такой незначительный для всех момент?Уговоры о том, что такие чувства неправильны, казались бесполезными. Любить того, кто приносит боль, — нелепо. Но глубоко внутри это чувство было неизбежным. Он по-настоящему любил Бакуго. — Он… он только мой, — прошептал Изуку, продолжая стирать слёзы. Слова вырвались неожиданно, как признание самому себе. — Только с ним я вижу свою жизнь… я не могу избавиться от этого. Я не могу… не любить его. Скривившись от боли, Мидория закрыл глаза, не желая больше думать. В его голове роились мысли, но единственная, которая осталась, была любовь. Она была неожиданной и тревожной, как взрыв, который рушит всё вокруг, но одновременно тянет к себе, несмотря на боль. Он не мог остановить это чувство, не мог избавиться от него, даже если бы захотел. И чем сильнее Изуку пытался понять его, тем глубже погружался в этот парадокс — любовь, которая разрушала его, но одновременно заставляла стремиться к чему-то большему.