Радость

Встав ровно в шесть утра, ведь раньше было бы слишком странно, а позже он не смел в силу своего статуса, работяга шустро оделся в клетчатую рубашку и брюки, причём первую тщательно заправил под брюки, что, в свою очередь, давало знать о его совсем небольшом и еле заметном животе. Однако несмотря на то, что это всё смотрелось несуразно и неуместно с его «фигурой», так ведь одевались все. Да и как он одевается сейчас не слишком важно, ведь, как придёт на рабочее место - наденет специальную униформу. Это всё так, чтобы дойти прилично. Теперь-то он знает как нужно правильно ходить. Позора Людвигу не видать ни в коем случае, что окрыляло его, ведь прохожие вокруг почти все ходили чуть сгорбившись и очень медленно. И как они все успевают? Хотя, может и не успевают, Людвиг в любом случае оставил их позади и по скорости, и по соблюдению норм. Иногда шагать прямо не получалось, но господин Ланг не печалился тому - он все равно только привыкает, но уже гордился собой, что заметил такую, казалось бы, незначительную деталь. Незаметную, но крайне значительную, даже фундаментальную! Если бы продолжил он делать как прежде - так и потерять того, кто ты есть недалеко! А потом что!? Прямая дорога к нетрадиционной ориентации, непринятию себя как белого мужчины среднего возраста - словом, всё, что конечно, несомненно, происходит только, исключительно с теми, кто в этой жизни совсем потерялся и больше никто! Но Людвиг не никто и вряд ли когда-нибудь таким будет - верил он, ведь он важный винтик, хоть и маленький, да опорный, и, разумеется, важен, может, и не больше остальных таких винтиков, но точно не меньше. Господин Ланг умел оценивать и ценить социальную ответственность, что на нем лежит и выполнял роль исправно. График слегка покривился сегодня - на работе стоял как штык Людвиг уже через несколько минут, невероятно уставший, с такой физиономией, будто пробежал только что марафон, будто он - выдающийся бегун и спортсмен, что было совсем не так, ведь он считал себя кое-кем гораздо более важнее выдающихся кого бы то ни было. Что ж, работа его представляла собой что-то вроде цеха, где в основном выполняли лишь механическую работу многочисленные рядовые рабочие, все в одинаковых униформах, как солдаты, причём зачастую сама деятельность, приносящая доход, требовала от них синхронного труда, но не ценилась сильно, как и не должна была в силу почти что полного отсутствия всякой умственной деятельности и ненужность каких-то особых образований для этого дела, максимум - хорошей формы тела, развитых мышц . Труд Людвига в частности состоял в том, чтобы правильно и вовремя скреплять некие детали. Здесь он работал много лет, но никогда не позволял себе хоть на миг расслабиться, подумать, что это все он давно уже прекрасно умеет. Как и потребовать или даже захотеть повышения, ведь какой в этом смысл? У него нет семьи и маленький доход был для него вполне комфортен, иначе Господин Ланг испытал бы сильную тревогу, связанную с незнанием, куда ему тратиться. Дребезжащие вокруг аппараты, даже учитывая опыт работы и адаптацию к громким звукам, давили на голову словно пресс, трубы, складывающиеся в вытяжку, тряслись с каждым вдохом предприятия, а металл окружал и был буквально везде, даже во рту преследовал металлический привкус, настолько отчётливый, что казалось, язык протыкают ножом постепенно, чтобы хозяин того не заметил. Грубые и одинаковые голоса работников разъедали уши как кислота, а небо заслонил плиточный сероватый потолок, который будто бы тоже подрагивал исправно, будто стены под ним готовы были рухнуть в любой момент, и Людвиг бы тоже рухнул под такой огромной тяжестью, рухнул бы и вместе со стенами без какого-либо внешнего давления. Лампы жгли глаза, заставляя их слезиться, время от времени в них появлялись чёрные точки, которые периодически заслоняли всё уже невидимое пространство - тогда Людвиг совсем не понимал, что происходит и где он стоит, ведь в любой точке этого всепоглощающего здания звук был один и тот же, как будто он крот, совершенно слепой,  ползущий, ориентируясь на звук, к неприятелю, что вторгся в его лабиринт, но этот самый звук был лишь в голове крота, так что был повсюду один и тот же. Спёртый воздух сжимал его мозг так, что по ощущениям его можно было тотчас свернуть в длинную трубочку без единого сопротивления, будто он уже распутался ещё в черепе, потому тем более не мог соображать хоть что-то. Так, слеп и беден на размышления, Людвиг ощущал себя после вхождения(перед чем он успел переодеться в форму) в здание. Через какое-то время, рано или поздно, господин Ланг вдруг понимал, что он и где он, после чего сразу же принимался за работу. Сев за нужный станок, где следовало лишь вовремя соединять одну деталь с другой на движущемся подобии ковра, рабочий стал старательно выполнять всё, что от него требуется, однако длилось то недолго. Ещё одна.. ещё одна.. Постепенно Людвиг ощущал, как перед ним все плывёт: образуется спираль, засасывающая его к себе в днище, запутанная и непонятная, не пойми откуда взявшаяся, она сопровождалась витающими в тяжести воздуха вопросами, заставляющими руки дрожать, а голову стоять неустойчиво, как шар на идеально острой горе, который непредсказуем в своём направлении, но однозначен в том, что куда-то точно покатится, однако когда именно - тоже неясно. Учащённое дыхание на вдохе превращалось в сплошной и длительный поток, настолько длительный, что на вдох времени почти не хватало, тело, по инерции интенсивно пытающееся успокоится, уже не поддавалось контролю, а мышцы не ощущались, тем более возможность их сокращения, только жалкие попытки прослеживались вновь и вновь, но где-то там, далеко от места, где был сейчас Людвиг. Животный страх принялся сокращать кишки его, а гортань за секунду высохла и была пуста и горяча, как пустыня Сахара, а по ней караваном, будто верблюды, ползли мурашки. Когда вдыхал, Людвиг упирался себе же в нос, будто воздух не хотел проходить дальше из-за тяжести воздуха внутри носовой полости, но и он не хотел опадать вниз и освобождать немного места новому. Углекислый газ закопошился где-то внутри и осел там же, как гадюка в кустах, ожидая, когда жертва наконец сама издохнет от её яда. В ушах, подобно каравану мурашек, образовался писк, более похожий на звон, но все ещё писк, словно кто-то умирает и это его предсмертная записка миру, от мысли, что умирает не кто-то, а он сам, наиболее естественный, неосознанный страх нагнетал ещё сильнее. Что же с ним станет? Что, если он не успеет? Что же будет делать он, жалкий человек, в случае элементарной рабочей ошибки. Быстрее. Многое требовалось делать быстрее. В этом разве есть что-то сложное, в том, чтобы скреплять пару деталей? Неужели даже такое простое и очевидное, но, конечно, чрезвычайно важное задание, он не может выполнить? Кто он такой и чего стоит, раз так? Зачем он строит из себя добропорядочного рабочего, если не в состоянии сделать таких простых вещей? Если он сейчас не соединит деталь - осуществит некачественную работу. Если он не вовремя положит её обратно на движущийся без остановок, конвейер? Ему определённо стоит бояться восстания машин, раз он так легко заменяем машиной. О нет, он криво прикрепил деталь, он уже уволен или ещё нет? Что бы сказал начальник, если бы увидел что он творит. Однако он никогда не пил на рабочем месте и даже не курил - и всё равно будет неэффективен, а значит хуже всякого пьяницы. Его уволят, и кем он будет дальше? Никем. Будет как те женщины, дребезжащие вечно о цветах и платьицах. Нужно ли класть конструктор на конвейер быстрее? Может, медленнее? Ему не поясняли в деталях через какой промежуток времени их следует помещать обратно - через пару целых секунд и сколько десятых? А сотых? Как он может не знать таких простых вещей? Да никто на производстве даже об этом не задумывается. Все знают своё дело. Разве Людвиг от них так сильно отличается? Разве он глупый? Родители всегда гордились им а другим ставили его в пример, как образец. Какой он тогда образец, раз даже детальки соединить не в состоянии? Отец его умер, выходит, даже не узнав о том, что оказывается, потратил время своё и ресурсы на никчёмного мальчишку, не способного даже работать. Разве теперь он достоин получать зарплату за такую «работу»? Надо бы самостоятельно уволиться, никто бы и не вытерпел такой позор. И почему только он не может выполнять работу хотя бы на уровне остальных? Из них многие невежды, совсем не делающие и половины того, что делает Людвиг, и все равно, даже они выполняют работу лучше него! Быть может, он с рождения бездарность? Но бабушка говорила, что он талантлив. Выходит, он и её подвёл - ему-то не в первой, кроме того, небось, как не подводить семью он и не знает. Постойте, а куда же присоединять эту деталь? Может, все они и одинаковые, но не значит ли это, что с какой-то стороны, производству пойдёт на пользу, если он сделает иначе? Как же ему поступить? С ещё одной стороны на пользу так же пойдёт, если он бросит деталь по такой траектории, чтобы она соединила все остальные детали на конвейере разом - вот тогда дела пойдут в гору. Будет делать дело в три раза быстрее. Нужно рассчитать траекторию, но этому его и в школе учили - так он думал, но на первом же этапе груда вопросов моментально становилась все больше и больше: «А с какой стороны лучше смотреть? С левой или с правой?», «Не стоит ли прикрыть глаза, а если стоит, то на сколько градусов? Может, стоит выпучить их, как сова?», «Сколько в секундах должно длиться измерение? Сколько времени он теряет, думая об этом?». Пол, холодный и отсвечивающий весь свет, что падал на него от ламп сверху очутился не в мгновение, но и не слишком постепенно, под тяжким пассивным наблюдением(скорее даже в поисках сочувствия, но даже он знал, что если бы это кто-нибудь увидел - воля к жизни заметно приблизилась бы к нулю) оторопелого, встревоженного субъекта. Ещё минута, будто она потребовалась на осмысление своего жалкого положения, а заодно и места в этом мире, и взор больше не выражал ни животного страха за свою жизнь, ни, тем более, человеческого за свой статус, ни жажды к спасению, ни поиска эмпатии к несчастному человеку, ни даже нотки волнения за свою работу и будущее. Всё это пронеслось где-то там, далеко-далеко. Будто в данный момент уже пребывая в точке невозврата, бесформенное(не внезапно, а изначально не имеющей какой-либо формы и настойчивости, бунтарства, чтобы эту зарождающуюся форму закрепить) тело не выражало больше ничего. Там, где были глаза - теперь пустые дыры, не способные отражать даже свет, а зрачков и след простыл, они, как яд, за секунду растворились в оставшемся «море» радужки, и даже та была бесцветна, да и цвета в ней никогда ведь и не было. И не могло быть. Не сказать, что такое происходило с Людвигом с определённой периодичностью, но точно не раз, он и сам не знает, как часто и когда последний раз такое было, но, будет ведь ещё, всё-таки, он же не умер, правда? В такие моменты взгляд Господина Ланга статичен и мёртв. И то были единственные случаи, когда по глазам нельзя было прочесть того, о чем думает Людвиг, а он и сам не знает о чем. Дело ещё и в том, что тогда мысли и все его размышления(если таковые имеются) совершенно необычно для него приобретают сложный, глубокий характер, спутываются, не оставляя ни малейшего шанса на понимание кем-либо, конечно, хозяином мысли в первую очередь. Его движения впервые становятся неоднозначны, плавны и волнообразны, он и весь будто бы растворяется. Если бы милый персонаж задумался на секунду о том, что в такие секунды он походит на других людей больше даже, чем тогда, когда пытается быть как все с помощью соблюдения правил - тотчас упал бы замертво. Потому-то, возможно, он и избегал этих мыслей - навязчивых клочков идейной оспы, она хуже ветряной, ведь никогда не знаешь, куда приведёт. Для Людвига что-то настолько неуловимое было хуже смерти, самым ужасным, что могло бы с ним случиться, поскольку не смерть, а именно это и разрушило бы не только его жизнь, но и его самого разорвало бы в клочья! Хорошо, что его прочный головной механизм «раз принято, значит надо» исправно работает и ежеминутно спасает несчастного от страданий. Хотя, так повезло почти всем, а других он не знает. Ну вот. Он снова не справился с работой. А на совещании ведь будет корчить из себя дельца и старателя. Начальник будет недоволен. Людвиг уже смирился с тем, что опозорил не только свою семью, но и всех, с кем когда-либо был знаком и на кого работал. Зато завтра новый день, как и любой среднестатистический мужчина и по совместительству любой нормальный человек, он, разумеется, попробует снова. Мерцающее давление в глубине глазных яблок ритмично давило на что-то, что способствовало восприятию этого давления, это было подобно звуку микроволновки. Убаюкивающему и безмятежному, впрочем, то было влияние статично светящих на одни и те же места ламп, что располагались одинаковыми рядами и не имели просветов, из-за их множества Людвига часто преследовали мигрени как в глазах, так и в голове. И как рабочие с этим борются?