Радость

В том чемодане была вся моя одежда. Рубашки от Кельвина Кляйна, ботинки от Дана Керен, галстуки Армани. Ну ладно. (Бойцовский клуб, Дэвид Финчер)

Ланг остановился, словно до этого не был в упрямой погоне, пусть он и не был в упрямой погоне, однако имеет такую тенденцию: жить как в упрямой погоне, в погоне не за чем-то конкретным, а за тем, что приносит радость и успокоение, как наркоман устремляется в преследование за своим пристрастием, не думая о том, что оно его убивает. В сём примере все совершенно очевидно, быть может, это понял бы даже сам Людвиг, к несчастью, у него самого все далеко не так очевидно, как могло было быть, что было в разы трагичнее, ведь предрешало конец всех возможных попыток осознания этой опасности, которую приносит эта самая погоня. Некая площадка в паре метров от домов, где почти никто никогда не играл из-за пущей занятости и важности большинства здесь живущих. Строить её так же никто не просил, впрочем та стояла и выглядела совсем новой, почти только что покрашенной. Она имела идеальную прямоугольную форму, её составляли небольшие части длиной около метра, обладающие самоподобием и скрепляющиеся между собой, причём так крепко, что не видно были швов. Эти части были абсолютно идентичны и различались только тем, что между ними стояли столбы чуть толще остальных прутьев, что тоже повторялись, но с меньшей периодичностью, как в музыкальной композиции. В них Людвиг видел свет - целые миры в этих одинаковых проблесках между прутьями, покрытыми столь серьёзным, темно синим цветом. Они были похожи на галактики, говорят, ничего одинакового не бывает - это бред, ведь все в мире похоже на другое и что может быть больше похоже на другое, чем люди? Даже те, что стараются выделиться, они все одно и то же. Так с уверенностью думал и Ланг, из этого утверждения и исходила его позиция насчёт тех самых, что стараются выделиться, а такой ярлык для него носил каждый с другим цветом пиджака. Бывают же чудилы - напялят тёмно-коричневый пиджак, а потом стараются оправдаться - «О нет, что Вы, это просто чёрные в магазине кончились! А в тот день меня ещё умерла моя дорогая, прелестная и драгоценная сердцу, бабушка, я вовсе не такой, вы не подумайте!». Ещё какой «такой», именно такие, в первую очередь, по мнению Людвига, и заслуживали ярлыка «Пытающихся казаться не такими как все». Когда-то по телевизору владелец пиджака «правильного цвета» услышал «Ничто не вечно под луной» - этой интересно цитатой один из участников полемики «Каких цветов стоит придерживаться в галстуках» подкрепил какое-то своё утверждение. Какое - в памяти затуманилось, но это лишь потому, что сразу после этого Людвиг побежал записывать гениальную мысль, неважно откуда и кто её промолвил, он уже подобрал ей своё собственное значение. Согласно убеждению его, цитата непременно отражала суть природы - одинаковость. «Ничто не вечно под луной» - значит, что все повторяется, а значит, что все под Луной всегда одно и то же и все представляют собой такую же систему, как и те прутья на площадке. Сегодня он был не малость задумчив, вызывая тем самым удивление у самого себя по этому поводу. Все, кто идёт против «главного закона природы» - чудаки, которых вот-вот поставят на место. Меняться можно только появлением морщин, в ином случае это уже фарс. Людвиг меняться и не планировал. Металлическая конструкция захватила внимание проходившего мимо намертво. За ней красовалась трава на сероватом фоне домов, её развивал ветер и она тоже, только подумайте, и там и там имела едва ли не одинаковую форму. Для господина Ланга эта картина имела значение смысла жизни, его основной позиции существования, его «кредо». Ни на что больше в этом огромном мире он не смотрел с такой любовью и восхищением - серые, как будто из них уже выветрился весь жизненный сок (на самом деле его не было там с самого рождения, мы-то с вами знаем) наполнились блеском, белоснежными бликами, заблестели. С них непременно упала бы слеза, будь плач для мужчины чем-то естественным. А ограждение все стояло на своём месте, безмятежно и естественно прижавшись к земле. Даже отблески краски на ней выглядели равномерными. Достав линейку, достаточно давно стоявший здесь прохожий решил измерить эту красоту. Пылая радостью за невероятную находку, Людвиг порылся в кармане и поспешно вынул оттуда выдвигающуюся рулетку, да скользкие пальцы (всё-таки на улице не зима и солнце ещё существует) выронили предмет на холодный серый асфальт, проложенный тоже ровно, но тем не менее, не получивший такого одобрения, как забор площадки. Когда чем-то настолько увлекаешься, радуешься, ничего больше не замечаешь, весь мир для тебя теперь - та вещица, к которой прилегло твоё внимание, ибо разве просто так? Это обыкновенно бывает крайне редко и так желанно, иногда даже бывает, что чувствуется, будто вся жизнь до этого была совсем другая, нежели после того, что увлекло, так сказать, «разделило жизнь на до и после». Посреди кривой, косой улицы чуть прижимаясь одним колесом к правому краю полосы, а другим, вернее, тем, что будет соседним для первого колеса, если провести линию под каким-нибудь углом как бы «под машиной», тогда «другое» колесо будет напротив первого, так вот, это другое колесо криволинейным движением болталось около левого края транспортной полосы, при этом машина ехала примерно прямо. На огромной скорости мимо транспорта пролетали по порядку посаженные уличные растения, их горшки отдалённо походили на мины, внушающие осознание своей смертности прямо здесь и сейчас, которых уже не миновать и никак не объехать. Если вглядываться в них всех - вскружится голова и не факт, что опомнитесь. Одно из колес вдруг слетело, рождая под собой искру, одну, другую.. Целый дождь искр, что постепенно увеличивался по нарастающей, подобно падающей комете. Руль вертелся во все возможные и невозможные стороны, как какой-нибудь мелкий круглозадый чиновник на встрече, кланяющийся всем подряд с ехидной, хитроватой улыбкой. Под капотом мелькали белые пятна - полосы дороги, а асфальт превратился в сплошной серый фон, как пасмурное небо, а эти полосы - как облака в ускоренной съёмке, что, непременно, создало бы красивейший пейзаж, а при том, что цвет неба бы не изменялся - ещё и раритетный, впрочем, мало кто обратил бы на него внимание, зная людей, что вечно заняты. Когда-то послушный транспорт во весь опор мчался по ровному асфальту с миловидными кустиками неподалёку. А внутри сидела зачинщица этого происшествия, более похожая на жертву, мучаясь с тем, чтобы хоть как-нибудь ухватить скачущий из стороны в сторону, руль. Блестящий на солнце, он больше походил на чей-то нимб, жаль, его формальной хозяйке было не до таких представлений - может быть, и этот руль смог бы стать для неё чем-то большим, разделил бы её жизнь на до и после.. Неостановимая смертоносная карета была остановлена насильно: машина врезалась в металлический забор и задымилась, обещая вот-вот взорваться. Место, где должна быть шина давно уже пылало алым пламенем - взрыв бы усилился, благодаря этому, вокруг ещё и была растительность - происшествие обещало продолжиться ещё более смертоносно, само столкновение было хорошо слышно по всей округе, а скорая вспышка давала гарантию привлечь ещё больше внимания. Не похоже, что Людвиг был здесь. Никогда прежде с его физиономии нельзя было считать «Последний день Помпеи», но ныне по одному только его лицу эту картину мог представить даже никогда доселе её не видавший. Тело его неустойчиво зашаталось, но глаза по прежнему смотрели в прутья. Вернее, на то, что от них осталось. Краска скоротечно сгорела, обнажив неровную, ржавую поверхность, перекладины разъехались во все стороны по кривому кругу-овалу, обводя перед автомобиля, чуть отскочившего назад после столкновения. Помятые, изогнутые, как ветки поздней осенью, обнажённые, как первородные люди, они скривились, словно в муках, вознося к небу искорёженные палки. Теперь между собой имея одно единственное общее обстоятельство. Поскрипывая, одна часть стремительно рухнула вниз, за ней, как табун лошадей за вожаком, последовали остальные, скреплённые со сломанной частью. Весь забор теперь лежал на земле и был похож на руины, хотя в другие части никакая машина не врезалась, но, они же одинаковые, так и должны пасть вместе? Однако погнутая транспортом, вышедшим из строя, часть была изувечена неровно: только с нижней её стороны, а верхняя выглядела как новая, даже не погнулась, и краска на неё была на своём месте, как если бы бабочке отрубили только одно крыло, не касаясь второго - летать она более не сможет. «Это потому что конструкция сама по себе была непрочна. Даже на самых лучших заводах детали не бывают идеальными - где-то скол, где-то не скрепили, где-то неровность - и все» - неторопливо, по-ученому проговорил рядом стоящий мужчина в длинном пальто и костюме. Вероятно, куда-то торопившийся, но каким-то чудом он очутился здесь - прямо позади господина Ланга. Последний растерянно ознаменовал: «Неужели?». Вид у него и впрямь был как у сбитого с толку, подобно ребёнку, только что лишившемуся родителей, рука его незаметно подрагивала, как у вернувшегося с войны, солдата, а глаза стояли на месте и не хотели даже моргать, в ушах звенело, как у контуженного, хотя, казалось бы, его, на удивление, не задело. «А ещё, - упрямо продолжал самопровозглашённый механик -они не смогли бы поставить одинаковые балки в земле, ведь она бывает слишком твёрдой, надо было где-то сделать больше нагрузку, где-то меньше, например, угол навряд ли бы заставил свалиться от такого всё ограждение. Всё-таки земля не плоская». «О чем ты, черт побери, говоришь? - возмущенно крикнул на него Людвиг - Разве нагрузка не должна распространиться равномерно? Тогда бы прутья вместе с нею справились бы..». «Однако чтобы достичь равномерного давления на этой планете - нужно обязательно сделать много всего «неравномерного», хотя бы потому, что сама планета такая.» - окончил усатый мужчина средних лет, почёсывая подбородок, после чего свернул и ушёл, что было очень вовремя, ведь бак по прежнему был на грани возгорания. Вскоре он ожидаемо взорвался. Одежда Людвига в некоторых местах совсем сгорела, в некоторых затвердела от огня, итак светлые брови будто стали на тон ещё светлее в момент, причём неравномерно - все это в совокупности роднило Людвига с каким-нибудь бродячим ободранным псом, но не просто бродячим, а внезапно потерявшим свой дом навсегда. Веки грозились вот-вот лопнуть и вытечь от такой температуры, обе щеки обгорели и были в в какой-то неизвестно откуда взявшейся грязи, по этой причине небольшие впадины в этих щеках были ещё сильнее видны, настолько, что увидев кто-нибудь точно подумал бы, что это старик и та сгоревшая колымага - его. Забавно, но Людвиг смотрел не на нечто, бывшее когда-то автомобилем, а на то, чему оно послужило скоротечным и очень неожиданным концом. Время идёт неумолимо и независимо ни от мыслей, ни от чувств кого-либо, это очень точный и жестокий механизм, пожалуй, столь же жестокий, как и законы физики или биологии, но довольно очевидный, в отличии от перечисленных наук. И именно эта простата дарует ему ещё большую жестокость, даже занудность, в какой-то степени. Прошли часы и Ланг опомнился от происшествия и впредь особенно его и не вспоминал более, не «пережил» в полной мере, но проигнорировал его и все, что оно могло бы значить. Да и что тут значить? Это просто авария. Мир ведь полон случайностей, так почему человеческий мозг старается навязать им какое-то значение? Какая нелепость! Им следовало бы заняться делом, как господину Лангу, что уставший шёл с работы, правда, уставший, признаться, не от работы, а от этого самого похода с работы - к новой походке он до конца ещё не привык, но стремился к этому, и все же тратил много сил, впрочем, упрямства ему не занимать. Одинаковые, идеально квадратной формы, плитки - единственное, что мелькало в глазах, обращённых на себя, вниз, впрочем, на других они были обращены изредка. Иногда, особенно, с недавнего времени, Людвигу казалось, что мир начинает сходить с ума, все вокруг него по-немногу начинают отдалять от себя устарелые, стойкие ценности и ту мораль, что так бескорыстно им служила все эти долгие годы, что была надёжна и проверена временем. И почему они просто не могут «жить и не тужить», как, например, какие-нибудь животные? Никто из них не пытается отринуть предписанное природой, они живут в порядке, потому и рядом с ними всегда благодать. Ощущать особенно нежные эмоции по отношению к животным не слишком поощряется, однако сам господин Ланг чувствовал признательность когда, к примеру, видел слаженную толпу муравьев или трудящихся пчёл. Потребовалось приобрести продукты, но в магазине поблизости не наблюдалось марки хлеба для рабочих мужчин, потому пришлось ступать дальше, до следующей улицы. Это ведь не просто так: вся пища изготавливается по порядку и её состав должен отличаться, вероятно, «Розовая колбаса» предназначалась строго для женщин. Возможно, даже содержала вещества, ядовитые для мужчин, так и наоборот. Таким образом, и Людвиг без своей собственной марки колбасы для своего класса - уже не Людвиг. Как бы не пытался он идти как обычно, с приподнятым подбородком, образующим прямой угол, кости будто потяжелели, сила тяжести давила на спину, словно пресс, а глаза спешили закрыться, как маленькие двери при сильном ветре в соответствующую сторону. Когда ступаешь по постоянно ровной и твёрдой поверхности - ноги твои твердеют, подобно ей, развивается плоскостопие и неприспособленность к любой неровности. Формируется уязвимость. Каждый раз, когда ветер неизбежно отделял и подхватывал клок зализанных волос, господин Ланг чувствовал себя не в своей тарелке. Чувство было сравнимо с ощущением скорого поглощения кем-то другим, некий первобытный страх быть съеденным, уничтоженным, разрушенным. Он ходил по пятам за несчастным, что хотел лишь спокойной жизни. Однако когда стопа его вновь приподнималась на определённый угол и становилась на тщательно выровненную поверхность - все становилось на свои места. С подобным успокоением рабочий зашёл в знакомый магазин, очистил подошвы обуви о миловидный коврик и размеренно зашагал вперёд, чуть задыхаясь, как слетевший с круга марафонец. Расположение бесконечных магазинных рядом товаров запоминалось как расположение пальцев на руках, даже будучи дома, тот представлял себя в магазине, среди этих идеально выстроенных рядов и любовался ими. Молоко сразу же оказалось найденным, тщательно осмотренным со всех сторон, особенно Людвиг Ланг уделил внимание надписи спереди, пометке «для мужчин рабочего класса!» и сроку годности после чего, немного озадаченный тем, зачем после пометки так обязательно требуется восклицательный знак, дошагал до кассы. «Стиральный порошок по скидке» - гласит надпись около мешкоподобной упаковки, раскрашенной разными цветами по бокам и с удивительно странной надписью посередине, составленной из нелепого сочетания гласных и согласных, читаемых на одном дыхании. Рядом красовалось изображение самого порошка - белоснежного и рассыпчатого, как снег, если бы он не таял в руках или как вкусная приправа к ужину. Поглощённый, что было сильно заметно по его пристальному взгляду на предмет быта, Людвиг вдруг опомнился, будто все это время состоял в трансе и вынул из кошелька согнутую вдвое купюру. Только так и платил он всегда и везде. Но кассирша недовольно посмотрела на покупателя и подняла бровь, после чего продемонстрировала табличку, рассказывающую о том, как правильно следует подавать купюры с целью заплатить. Способ, коим воспользовался Господин Ланг был перечеркнут красным крестом, а по соседству с ним красовался кружок, где рука подаёт расправленную прямую купюру, снизу которой красными буквами написана просьба о пользовании последним способом передачи денег с целью экономии времени. Веки его расширились и забегали в разные стороны, формируя лицо, полное ужаса. Он не знает, что ему делать и в растерянность, дрожащей рукой достаёт ещё одну такую же купюру, после чего опрометью бросает обе на кассу и, обезумев от жажды конца этого кошмара, сбегает вон из магазина, надеясь, что полиция его не найдёт. И никто не найдёт, ибо кому ещё взбредёт в голову придумать какой-нибудь странный жест и обязать его выполнять всех других. Дальше порога бежать стало уже невмоготу, поскольку один только шаг уже изматывал, не говоря уже о беге, и Ланг нервным шагом пустился по прямой, по асфальтированному ровному тротуару, но вскоре шёл все медленней, обращая внимание на других прохожих. Позади него, циклично отстукивая одним каблуком, затем другим, двигались в его же сторону пара молодых дам, изредка улыбаясь друг другу. «Нет, знаешь, я с ним развелась. Нарушение личных границ не сулит ничего хорошего. Вся эта богадельня с ним занимала у меня столько времени, представь! Зато теперь я вышиваю крестиком по вечерам, когда осознаю, что духа его больше не будет в этой квартире. Мне так нравится. Знаешь что ещё мне нравится? Эти новые печенья с вишней!» - говорит одна из них, в укороченном цветочном платье, на что другая, в коричневом пиджаке, отвечает «Согласна! Кому в наше время важна фигура? Ешь на здоровье». Людвиг сразу заметил - должно быть, они шутят, это называется сарказм. Чуть улыбнувшись, он продолжил слушать разговор двух шутниц. Чуть погодя, интересная девушка в платье снова заговорила «Вчера работодатель с меня требовал в два раза больше, вот я и уволилась. Поднял бы тогда плату, что ли», однако на её лице, как и прежде, не было ничего похожего на усмешку, только искренняя злость. Людвиг это не одобрил и на секунду допустил, что то может быть вовсе не сарказм, куда, в таком случае, катится мир? Герой уже не нашего времени знал о том, что все не стоит на месте, но ему всегда казалось, что все должно быть так, как было в его время лишь потому, что только так этот мир способен на то, чтобы «стоять». Явно не в таком положении, лобная доля пульсировала, барабанные перепонки забили тревогу, как колокола в Древней Руси, когда на город надвигалось вражеское войско. Что это - инстинкт самосохранения или иллюзия? Чем бы это не было, Людвиг не способен этому противостоять. Господин Ланг, дрожа в лихорадке, поспешно нырнул под квадратную арку однотонной двери, показавшейся ему в тот момент сероватой, не ощущая и капли сил на просмотр традиционных телепередач.