Привык и смирился

      Майк привык к тому, что окружающие называли его глупым. И, хей! Он действительно не был гением, как, например, Дон, и не был чертовски умён и сообразителен, как Лео — но он не был идиотом во плоти, каким его все называли! Да, он и впрямь мог не разобраться, как правильно прочитать сраную инструкцию от сраного холодильника, а потом полдня — выбросив измятую и заколебавшую его бумажку к чертям — собирать его самостоятельно без помощи каких-либо дурацких советчиков. А затем, правда, отхватить по самое не балуй от кого-нибудь из семьи, во-первых, за испорченный холодильник, а во-вторых, за полное отсутствие мозга, потому что, оказывается, в инструкции всё это время была глава на родном английском, до которой он просто не дошёл, остановившись на неродном китайском. Да, он часто не понимал элементарных вещей — например, почему вода прозрачная, когда набираешь её в ладони, но тут же обретает цвет, стоит ей оказаться в большом потоке; отчего дождь идёт с неба, и как вода из лужи поднимается обратно; из-за чего облака не могут поменяться местами с травой и расти на земле, а не на небе, и где они вообще начинают свой путь, и где заканчивают, и как на небе в целом оказываются; и ещё много всяких разных, глупых, надоедающих, странных вопросов, на которые братья иногда даже пытались ответить — но Майк ни разу их сложные, длинные ответы не понимал, в итоге пропуская сказанное ими мимо ушей. Видимо, вопросы, а по итогу и ответы на них оказывались просто слишком сложными для его понимания — но что поделаешь, если легкие вопросы его и не интересовали! В детстве он переживал по этому поводу — он понимал меньше своих братьев, знал меньше братьев, мог рассказать меньше них. Его не тянуло к книгам, живописи, искусству — он оставался необразованным, маленьким, бестолковым ребёнком даже в пятнадцать, хотя себя, конечно же, откровенным дураком не считал. Нет, не считал. … (Ладно, он был очень глуп — хотя бы потому, что искренне верил в счастливое будущее его семьи) Дураком себя не считал — но всё же смирился с тем, что навсегда останется беспросветным идиотом. Менее обидно не стало — но жить стало легче. ______       Майк привык к тому, что окружающие называли его летящим. И… О! Он действительно как-то раз полетел с крыши вниз головой только лишь потому, что сначала неудачно приземлился после кувырка, а после не менее неудачно споткнулся, пытаясь встать — зрелище наверняка было столько же забавное, сколько и жалкое, потому что закончилось самым настоящим падением в мусорный бак, что, в общем-то, спасло тогда Майку жизнь. К его счастью — или всё-таки несчастью — под словом «летящий» буквальное значение никогда не подразумевалось. Исключительно переносное. Да, он был ветреным, несобранным, частенько уходящим из реальности в свои мысли настолько далеко и глубоко, что вывести его из них мог только гудок приближающегося поезда. Вообще, это сравнение взято не из воздуха: Майк однажды и правда настолько задумался, что не заметил, как встал прямиком на рельсах, по которым на него, стремительно сокращая дистанцию, уже несся поезд — гудок в тот момент помог, и Майк, вовремя отскочивший в сторону, остался, на удивление, цел не только физически, но и ментально. Да, он был именно таким — витающим в облаках, гуляющим по своим мыслям, бродящим по воспоминаниям; в общем, пребывающим везде, кроме реального мира. И долгое время — особенно после первых вылазок наружу — его это искренне волновало: он портил своею плохой концентрацией буквально всё, даже то, что испортить, казалось бы, просто невозможно. Он срывал миссии, подвергал окружающих опасности, пропускал удары противников, оказываясь в итоге на лечении у Дона — братья подолгу ругали его из-за этого, да даже отец подключался к их выговорам, вставая на сторону старших сыновей. И раньше Майка это так тревожило — он так не хотел причинить кому-то вред своей невнимательностью, что честно-честно старался себя контролировать. Он правда заставлял себя медитировать (не помогало); подолгу заниматься одним делом (не удавалось); смотреть на воду, искать в ней «прекрасное» и не засыпать от скуки (не получалось, не удавалось, не помогало). А потом он просто смирился с мыслью, что первый лишится конечности из-за своей же невнимательности — и жить стало чуточку легче. ______       Майк привык к тому, что окружающие часто называли его безалаберным. И блин, это слово звучало до того обидно, но вместе с тех захватывающе, что Майк даже не смог бы объяснить, что именно чувствует по отношению к этой характеристике. Непонимание собственных чувств он честно списывал на свою глупость — с которой уже смирился — что, в общем-то, не мешало ему о них серьёзно задумываться. Он знал, что он мог прогулять вечернюю тренировку, сбежав гулять по канализации (а точнее, просто не вернувшись в срок, после сославшись на то, что забыл про время); мог провести весь день и всю ночь за чтением комиксов вместо того, чтобы выполнять назначенное учителем задание; мог халтурить на тренировках и ссылаться на выдуманную боль в лопатке после удара посохом, чтобы избежать повторного «избиения» всё этой же палкой. Мог всю ночь провести за телевизором, а после проспать сутки напролёт; мог втихую съесть чипсы, нарушив установленную диету; мог проваляться весь день на диване, не делая ровно ничего из выданных ему дел; мог разбросать по всему логову мусор и убрать его только после получения поучительной порции подзатыльников. И Майка беспокоило собственное поведение: его братья были правильными, собранными, сдержанными, почти идеальными в его глазах, в то время как он сам являлся паршивой овцой, которая одним своим наличием портила стадо до неузнаваемости. Своим отсутствием дисциплины и каких-либо желаний он доводил братьев в лучшем случае до тяжёлого вздоха, в худшем — до полноценного нервного срыва. И ему всегда после этих случаев было ужасно стыдно — так, что хотелось провалиться под землю, утопиться или броситься под поезд, чтобы не видеть в родных глазах невысказанное разочарование. И после этого он всегда старался от своей безалаберности избавиться, чтобы наконец братьям хоть немного соответствовать. Но у него, ожидаемо, никогда этого не получалось — неправильное поведение, словно порочный круг, возвращалось, замыкаясь в причудливую форму лени, и только позорный стыд за себя разгорался в груди только сильнее. И да, он хотел бы сказать, что смирился с этим — но, в общем-то, нет. Он просто хорошо сделал вид, что смирился. Обмануть себя не получилось — впервые. А может снова. ______       Майк привык к тому, что окружающие часто называли его жестоким. И это частично даже было правдой, с одним только добавлением — он был бессмысленно жестоким. Да, он мог взорвать петарду прямо перед лицом какого-нибудь Дракона только лишь за то, что тот как-то нелестно выразился о его друзьях. Да, он мог «случайно», целясь ногами под рёбра, допинать какого-то футовца до края железнодорожной платформы, а после также «случайно» скинуть его с неё прямо под бегущий поезд только — «только?» — лишь за то, что тот попытался со спины перерезать его брату горло. (Здесь жестокость была не бессмысленная, между прочим; окружающие зря наговаривают). Да, он мог одним рывком вытащить Крэнга из его насиженного места в районе живота у робота, пару раз перекрутить его вокруг головы, кинуть об стенку; А потом выхватить кунай и, снова хватая в руки мерзотно скользкое тело Крэнга, вонзить острое лезвие прямиком ему между зубов, а потом ещё раз, и ещё, и ещё; и даже убедившись, что Крэнг мёртв, все равно продолжать тыкать в его тело ножом — только лишь потому, что он Майку не нравится. И делать это ровно до тех пор, пока его кто-нибудь не остановит. И нет, Майк не знает, откуда у него возникают эти редкие, но отвратительные вспышки неоправданной жестокости, при которых он ломал руки и выворачивал шеи даже в тех случаях, где без этого можно было абсолютно спокойно обойтись. Майк правда не знает, откуда они у него. (Уж явно не из-за того, что ему стабильно раз пять в день отвешивают подзатыльники. Ну конечно, это смешно. Дело точно не в этом, серьезно). И Майк поначалу искренне боялся этих вспышек: ему казалось, что в один из таких приступов молчаливой, убийственной агрессии он обязательно ранит кого-нибудь из родных, причинив им боль. Но потом он натыкался на очередной подзатыльник от Лео, злую колкость от Рафа и холодный взгляд Дона в моменты, когда он спрашивал очередную глупость. И он смирился с тем, что они все здесь были жестокие. И жить становилось легче до очередного подзатыльника. ______       Майк привык к тому, что окружающие часто называли его слабым. Они никогда не говорили этого напрямую, но в каждом случайно или специально брошенном взгляде он видел и ощущал эту мысль, невысказанную лишь из жалости к нему и к его слишком хрупкой психике. Он был последним во всём: в результатах тестов, в успеваемости по оценкам, в списках на лучшее владение техникой. Даже в том, в чем он был лучшим, он рано или поздно проваливался: потому что его братья старались и работали над собой, тренировались изо всех сил, а он всё делал без стремления к совершенству и в принципе без какого-либо желания. В итоге он занял второе, а не первое место по уровню растяжки — только потому, что Лео батрачил как папа Карло, а сам Майк прогулял больше половины тренировок. (Иначе у него было бы гран-при, ха-ха) Ха-ха. О, Майк, как ни крути, был худшим во всём: от готовки до уборки, от медитации до дисциплины, от самоконтроля до боевых техник, от уровня ума до, в общем-то, всего оставшегося. Да, он был худшим. И, честно, будь у Майка выбор, он предпочёл бы быть лучшим среди худших, чем худшим среди лучших. Потому что последнее даже более унизительно, чем оказаться съеденным какой-то огромной страшной тварью в абсолютно тупом ужастике. И Майк не спал ночами, Майк на протяжении целого года пытался выгрести из той ямы лени и безамбициозности, в которую он сам себя так методично и долго загонял, и которая поглощала его в себя сильнее с каждым месяцем. Он рвал себе мышцы в попытках догнать братьев; он сгрызал себе до крови ногти, корпя над забытыми книгами и вычитывая из них то, что его братья, казалось, знали ещё с рождения; он получал новые и новые синяки, разучивая новые техники и раз за разом повторяя старые. И он терпел боль, он пытался закрыть в себе глупое чувство собственной ничтожности, которая начала преследовать его ещё с детства, когда он впервые сравнил свои результаты первого теста с результатами его братьев. И — вот это чудо! — ничего не изменилось. Он продолжал выходить к братьям на кухню и ни говорил им ни слово о том, что недавно прочитал в книге, потому что они это уже знали. Он тренировался с ними в додзе, и по привычке лишь уворачивался от ударов, так и не применяя ни новые, ни старые приемы, отработанные бессонными ночами. Он продолжал смотреть братьям в глаза и как всегда не чувствовал ничего, кроме разъедающей его внутренности желчи. Он был абсолютно и безповоротно безнадёжен. Глуп, безалаберен, ветрен, неоправданно жесток и слаб — ничтожен, одним словом. И Майк смирился с тем, что первый покинет этот мир — у него не хватит ни опыта, ни сил, чтобы выжить в нём и не сломаться надвое. Он всё ещё опасается, что в порыве нахлынувшей жестокости причинит вред братьям, которые в его ничтожности абсолютно не виноваты. Поэтому он сделает так, чтобы больше никогда не причинить никому неприятностей. Он точно уйдёт первым. И, возможно, сегодня.