Загадочная ночь с игрушкой.

Звёздная ночь, переполненная желаниями одного мальчишки, чье сознание соединилось с тем маленьким, но таким запоминающимся светом звезд, смотрела вниз, казалось бы, одиноко. Смотрела, пронзая своим полупрозрачным белым одиночеством на мальчишку, отбрасывая на сердце большую тень. Жалостливо луна смотрела на него, но будучи неспособной помочь, ей оставалось лишь отстранено освещать беспросветную тьму. Первый этаж огромного дома являлся целым миром для маленького мальчика. Он был обширен, и наполнен тем, что являлось ценным - плюшевые игрушки, мирно лежащие на диване, пианино с закрытой крышкой, семейный альбом, пропитанный воспоминаниями, - всё это родители мальчика называли ценным, прививали ему любовь к вещам. Но вместе с этим они не забывали про любовь к порядку, потому, даже будучи в одиночестве в этом большом доме, всё лежало на своих местах, нигде не было ни единой пылинки. Сейчас же казалось, будто всё опустело. Бездонная и непроглядная тьма подкрадывалась по лестнице вверх на второй этаж, неся за собой тяжёлое чувство в груди. Первый этаж абсолютно непрогляден. Только на втором этаже слабый лунный свет проникал внутрь огромной крепости семьи Тенма, которую мальчик, будучи ответственным сыном и старшим братом, защищал своим присутствием. Впрочем, на деле второй этаж отличался не сильно, на нем только тот мальчик, смотрящий на игрушку перед собой с не читаемым лицом. Лишь тёмно-синий и блеклый свет возле огромных окон на втором этаже оберегали мальчишку от нападок жестокой бездны позади. Сидя на кровати, что холодна и никем не прогрета, он с тусклыми глазами смотрел на игрушку в руках. Ему это не подходило; налитые светом и яркой глубиной оранжевые глаза в сочетании с такой же яркой улыбкой, покорили бы весь мир. Они, переливаясь на конце в бесподобный и невинный жёлтый, действительно могли захватить мир своим очарованием. Однако, лишь тусклое ощущение наполняло душу, перебивая из глаз невинный свет. Что-то схожее с захватывающим возбуждением намеренно властвовало над другими суждениями, и, правда, вот незадача: у мальчика необуздан даже свой собственный мир, чего уж до других, до покорения мира. И потому, не имея с собой никого рядом, всё что оставалось, так это цепляться за игрушку кролика. «Мама, папа... Саки... Когда вы вернётесь?» Если бы он произнес свои мысли вслух, стало бы слышно, как дрожал его голос. Его душа и разум, будучи совсем маленькими, боялись и тряслись от темноты вокруг. Тряслись от холода. Тряслись от непонятного ощущения в груди. Тряслись от одиночества. Его ускоренное сердцебиение кричало о том, что мальчишке нужно уделить внимание и успокоить его. Из-за болезненного тела Саки, любое развлечение с ней рано или поздно превращалось в ограничение и болезненный, словно змеиный, укус. Как её старший брат, он не мог не волноваться за сестру, потому потакал словам взволнованной матери и вёл себя как хороший ребёнок. Старший ребенок никогда не заставлял волноваться близких - старший брат ведь хороший и независимый, так ведь? Даже если выше головы не прыгнешь, мальчишка пытался, до тех пор, пока не уронил вниз нечто важное, разбив уверенность в себе, да и, впрочем, этого «себя» тоже. «Какой хороший старший брат!» - как-то похвалила брата мама, что мальчишку тронуло. Но в конечном итоге, каким бы хорошим он ни был, ту ценность внимания и тепла ненамеренно забрала себе Саки. Ненамеренно, потихоньку, слабея, пытаясь превозмогать и снова болея, то ближнее чувство, согревающее душу, ускользало из рук, обращаясь в букет тревог. И, даже обратившись в тревогу, надежда и напыщенная яркость глаз не хотели скрываться с такой лёгкостью. По крайней мере, на людях. Сейчас, брошенный по важным обстоятельствам, он не мог ничего с собой поделать, кроме как требовать того, что заполнило бы его сердце. Хотелось хоть чего-то. Чего-то. Доходя до самых жадных мыслей, он возвращался к отчаянным надеждам, и так по кругу. «Почему они не могут приехать сейчас? Они же приедут? Просто приедут и устроят мне праздник, вместе с Саки.. Мы будем веселиться, всё будет хорошо! Пожалуйста... ...» Желание, что в своих мыслях он произнести не мог, так и лезло наружу. Своей силой оно достигало пика, потому, сжав в руках игрушку кролика, он сдерживал страх, вызывающий в нём дрожь. Эгоистично и нагло, искренне и отчаянно, стенал он от боли, что избежать никак не получалось. Оставаться одним не хочется; одиночество причиняет боль. Выкачивая из неё тепло, он пронзал её взглядом. А та в свою очередь выкачивала из него рассудок, оставляя только темные и однотипные мысли: «когда же они придут?». Это был бы взаимный обмен, будь у простого кролика хоть какая-то возможность подарить любовь, однако сейчас кролик ворошит то, от чего старший ребенок отказался - его "я". Зависящая от тепла других людей, она не несла в себе ценности. В бессловесной борьбе за тепло черные глаза бусинки у игрушки и не собирались проявлять всякой слабины. Они такие игрушечные, на вид ласковые и сильные, но непробиваемые и дарящие радость - мальчик хотел быть таким, поэтому, внешность немного потрёпанного кролика, становилась ему завидной и идеальной поневоле. Неотразимой. Кролик совсем износился. Его пытались починить вновь и вновь. Причиняя ему любовь, зайчика сломали. Хоть это и была задача игрушки, - стать для ребёнка интересной и близкой, - почему же она так истощена? Её бусинки не были сильными, а просто безразличными и отчаянными. Где-то в глубине душе, её можно было понять. Старший брат не станет грустить при слабой младшей сестре и заботливой маме. Посему, улыбаясь, притворяясь, отравляя себя, забывая о себе, он утратил и потерял возможность дарить искреннюю любовь Саки. Отчаянно желая стать нужным своим близким, он бросается в бега от самого себя ради Будущей звёзды. Впрочем, смысла в этом нет - ведь следующее утро будет встречено с новой надеждой и яркой улыбкой. Неважно, что произошло сегодня, что произойдет завтра. Думать о плохом всё равно бессмысленно.