Колдовский

На запретных мирах он танцевал свою вседозволенность… Гибкий морской обходчик на глубине семь тысяч футов сжал его тело в своих крепких объятьях, морской обходчик с синим лицом тайского мальчика жаждал от него неких непристойных ответов и пускал пузыри… Колдо́вский выхватил из потайного кармашка в штанах нож, он вынул пику из секретного своего хранилища, он откуда-то добыл меч-бензопилу и тут же распилил морского обходчика на су́ши, столь огромные, что только самая мощная женщина Осаки могла бы утащить их домой из ресторана, пока её приятель старательно полирует в туалете рапиру, готовясь к схватке... Времена были тёмные, чудища резвились на своих пляжах, играли в мяч, чудища, пуская сопли, всей семьёй ползли в ближайший супермаркет, пожирали кого-нибудь за шторой в окне подсвеченной изнутри безымянной комнаты в первом этаже безымянного любого дома, пожирали так же буднично, как серый тоскливый полдень пожирает целые толпы сексапильных подтянутых брюнеток, марширующих под дождём на ближайшую скотобойню, где их забьют электрическим током, где с них снимут трусы и кожу, — тоскливый полдень, кровь, словно варенье, брызжет на штору в окне, и силуэт человека оседает на пол, словно срубленный ветхий дуб… Жизнь как вечный карнавал в чумном бараке в Тифлисе удалась на славу, она гремела своей пустой кастрюлей громче любого лозунга, а люди, для чего-то оставшиеся людьми, не могли поделить кота при переезде… Женщина хотела забрать кота у Колдовского, а Колдовский не хотел отдать ни кота, ни женщины, от танцевал свою вседозволенность один, как гордый господин собственных вожделений, как метафизический тростник, растущий наперекор всему посреди шоссе… — Этот кот, замечательный кот, во всех отношениях примерный кот достоин лучшего, — сказал Альберт Колдовский, поднимая кота, который только вытянул шею, чтоб на миг заглянуть в комнату, где вещи лежали, собранные в сумки, чемоданы и тюки, стояли гружёные сундуками ослы, верблюды, слоны, жирафы, тигры, потешные слоновые прыгунчики с такими маленькими милыми рюкзачками… — Этот кот, как бы его ни звали, кот раздора, — сказала женщина, которую тоже как-то звали, впрочем, не так, как кота, — и это знал также Колдовский. Но он не просто подозревал, что женщина где-то скрывает своё имя, она пользовалась и при нём этим именем, открывая с его помощью запечатанные магией подземные проходы тайных канцелярий, где кипела жизнь, та же самая, что была чумным карнавалом, где у женщины были какие-то дела, быть может работа, она всё время говорила Колдовскому только про это, но он как-то не обращал внимания, утомлённый монотонностью её речи, непролазной мыльной оперой внутривидовой борьбы офисного планктона, которая одна будто сосредоточила все помыслы женщины… — Ну, если хочешь, забери ты мою коллекцию «Неслыханной взбучки», но кота я не дам в обиду… Чем бы ты его кормила? — Альберт, не будь таким мелочным! Во-первых, эти дурацкие фанфики про тайную встречу Понасенкова с Папичем ты мне и так подарил, во-вторых, эта полная хуйня мне ни к чему, в-третьих, Альби, зачем тебе быть таким жестоким, — она жалостливо нахмурила бровки, глаза её, огромные как пара набухших Вселенных, сияли бесчисленными звёздами далёких немыслимых приключений, не таких, как у маэстро и его холопа, но подлинно занимательных… И тотчас его жмыхнуло, точно разряд электричества дал ему по яйцам для пущей бодрости… Женщины, как бы их ни звали, вечно раздеваются в самый неподходящий момент, когда ты ещё не пришёл, или уже уходишь, чтоб отнести дорогому дядюшке открытку, поэтому у мужчины нет никакой защиты от внезапного женского обнажения, никаких ороговевших пластин самурайского панциря, закрывающих глаза для непристойных жестов, направленных в сторону рыночных отношений типа «ты мне — я тебе»… И потому чистое женское обнажение смертельно для дремучего мужчины, и женщина мудро травит мужчину по капле, давая лишь тонкие намёки на обнажение, приоткрывая лишь часть лопатки в бронированном пехотном панцире, фрагмент пальца, застрявшего в ноздре… Они изображают слабость и беспомощность, то падая под тяжестью сумок, то забывая, как пользоваться шампунем… Электрический импульс ударил Колдовского по яйцам — так бывало всегда, когда женщина строила ему глазки… — Но что ты обещаешь мне, как женщина, женщина? — спросил он. — Сейчас ты уйдёшь и заберёшь, допустим, кота и с ним все мои надежды? Что дальше? — А никто не будет выклёвывать твой мозг… Никто не будет возвращаться под утро с пьяными дружками и устраивать футбол на кухне… — Мы же это обсуждали… И это было незабываемо! Квентину удалось в самом конце вырваться в атаку и после стремительной обработки в области бикини перейти к поцелуям… Ты же знаешь, как трепетно мы, мужики, побывавшие в колледже, относимся к спорту… И это нисколько тебе не могло помешать, так как ты наверно очень крепко спала с этим твоим снотворным… Кот, задумчивый созерцательный буддистский короткошёрстный рыжий поганец, всё это время терпеливо изучавший пространство комнаты в руках Колдовского, одним ловким движением выскользнул на пол и дал дёру, петляя в лабиринтах наваленных кучами буржуазных пожитков… Одному коту была известна формула партизанского духа… Тёмные проходы вели его в логово «Шерстяных братцев», наконец-то он мог расслабиться у себя в комнате, в коробке с бумагами он нашёл початую бутылку виски и накапал себе в кукольную стопку… — Мистар Кот, научите меня шпионить, — нараспев произнесла кошечка с тонким телом, она входила в комнату, медленно развязывала пояс прозрачного халатика, и вот он упал к её ногам… Они встретились взглядами, как опытные бойцы тайно встречаются после спарринга в раздевалке, в гостинице, в загородном доме на берегу озера, чтоб исполнить клятвы, данные учителю… — Ты как здесь оказалась, Мэлори? — спросил Мистар Кот. — Я, кажется, забрал у тебя ключ. — Дэни дал мне. — Ах, Дэни. — Да… — Значит, Дэни, что ж… Я поговорю с ним… А что ты, Мэлори, как твоя задница? — В порядке, — она склонила голову, лапкой поправила шерсть на голове. — Нашла, куда её пристроить? — Что ты такое говоришь… Я хотела с тобой увидеться… — Два года, Мэлори, два года… Ты просто исчезла, после моих признаний… — Мне нужно было подумать… — Два года? Ты знаешь, сколько в среднем живут кошки? — Да, знаю… Мистар Кот, прошу, ты дал мне слишком сложную задачу, и я не смогла тогда решить, что я хочу больше: роллы с лососем или видеть тебя, ворующим еду у наших с тобой котят… — И ты решила теперь? — Нет… Я работаю над этим… — И ты — что? — Я прорабатываю это со своим терапевтом… — Вот как… И он хорош, терапевт? Она пожала плечами и сказала как бы сама себе, что в молодости он состоял в дворовой банде, и им удалось отнять даже колбасу у одной лютой бабки… — Я слышал об этой легендарной операции… «Полёт валькирии»… Полковник Сникерс лично разработал план… Небольшой десант в дерзкой атаке… Хвосты и флаги развеваются на ветру, когда генерал Бро вручает награды героям… Только это всё наебалово от начала и до конца, и для начала я отмечу, что генерал Бро в то время переживал некий болезненный опыт в ветеринарной клинике… — В любом случае, я здесь… — Да, я вижу, Мэлори… Налить тебе чего-нибудь, пока ты не ушла совсем? — Это было бы так кстати, Мистар Кот. И дело вроде бы у них пошло к половой развязке, но грязных подробностей мы никогда не узнаем… Колдовский очень хотел теперь, как тогда, в эпизоде с морским обходчиком, выхватить из потайного кармашка в штанах нож, вынуть пику из секретного своего хранилища, откуда-то добыть меч-бензопилу и тут же распилить женщину, чтоб избегнуть её нытья и упрёков, так как не было в близости с ней того восторга открытий чудных, какие присущи всякому познанию нам близких и тёплых предметов, а была лишь изматывающая удручающая тоска от того, что вещи и обещания никак не совпадают, слова могут значить что угодно, но в конце всегда оказывается, что они не значили ничего, и отчаянно слабое чувство, будто ещё что-то можно поправить, и переломы срастутся, язвы закроются, обиды будут прощены, а поруганные накануне варвары вернутся в Лас-Вегас просаживать последние луидоры… Но он не мог, он ничего не мог, бессильный против трепетных воспоминаний об их с женщиной совместном трипе в Паттайю, где мальчик нёс их чемодан по узкой тропе, а когда они поднялись, с криком «Эвона!» вышвырнул чемодан за ограду, и тот раскрылся в полёте и вся коллекция глянцевых журналов с Папичем и Понасенковым, обнимающихся в разных декорациях, разлетелась, словно птицы, словно печаль уходящего дня… И Колдовский обязательно вернётся когда-нибудь… Он вернёт кота, вернёт женщину… Он в жесточайшей битве встретит своих мимолётных, безмозглых и прочих чудовищ… Станцует свою вседозволенность на сцене Жизни… Он… А, впрочем, если нет, то он напьётся и угонит красный спорткар… Он разобьёт его вдребезги, едва живой, будет лежать на снегу, истекая кровью, и думать, как же глупо, что его зовут Альберт…