Черное солнце

Сука. Сука. Сука. Все же еще три дня назад было понятно. Верить не хотелось, но пришлось — по крайней мере в той степени, чтобы попросить срочно уехать. Куда угодно. Пожалуйста. “Нет.” Володя так бы не смог. Истерил, но не показывал, на всякий случай всю заначку перекинул. Но… Гордился, на самом деле. Тем, что у любимого человека — в отличии от него самого — есть и всегда была Родина. И будет. Переписка чудовищная до дрожи. “Слышно”. “Страшно”. И утешить теперь совершенно нечем. “Я рядом” — лживо. Никогда еще не был так далеко. “Все будет хорошо” — нет, уже никогда не будет. Не может быть хорошо, когда уже началась война. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, ночь в поезде. В поезде, в котором не поехать в сотый раз. Они же вон, на Новый Год виделись. Вареники мамины, ярмарка на площади, любимая кофейня. Ебанная сессия. Надо было ехать. Нельзя было ничего откладывать. Если бы только знали… Уехали бы давно. “Вот универ закончу”. Как будто это на самом деле имело хоть какое-то значение. “Собираем вещи”, “мама плачет, братик держится” — “обними их от меня”, “чем помочь?” — “ничем, просто отвечай”. “Уехали” — “держи в курсе” — “пробки блять”. Обними. Очень хотелось сейчас рвануть на ту сторону и тетю Свету с Мишкой встретить. Чтобы хотя бы им не так страшно было. Виза кончилась две недели назад. Хер дадут, но, может, попробовать… Но им деньги нужнее. Можно просто переписываться с ними, в конце концов. Хоть что-то. Молиться, чтобы доехали. Чтобы хотя бы их машину не превратили в начиненную разорванной человеческой плотью груду раскуроченного металла. Но если Бог такое допускает — то он мразь конченная, лучше бы его и не было тогда. Или его и так никогда не было. Туда, куда больше всего на свете хотелось, прорваться не было никаких шансов. Что-то внутри говорило, что шансов в принципе не было. Паникующая, параноидальная херня. Пораженщина. Не доедут. Любимый Город перестанет существовать, будет стерт с лица земли. Любимого не увидеть никогда больше, потому что его тоже сотрут — как и всех остальных. Никто не поможет, а силы чудовищно неравны. Маленькая, блять, победоносная. “Тём?” “?” “Набери?” “Скоро.” Володя телефон гипнотизировал. Пожалуйста, позвони. Пожалуйста, пусть до твоего дома, где наши самые лучшие дни прошли, не доберется ни авиация, ни артиллерия, ни еще какая погань. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Пожалуйста. Господи, если ты, сука, на самом деле есть — позаботься о них, как угодно, я с тобой чем угодно расплачусь, но пусть лучше я, чем он. Пожалуйста. По крайней мере, на эти восемь минут помогло. Выторговал. — Привет. А голос ровный. Воодушевленный даже. — Привет. И ничего нет более важного, чем просто услышать. Непонятно совершенно, о чем вообще можно говорить. Не “как у тебя дела” же. — Окна заклеил, всё перекрыл, вроде всё собрал. Сейчас поеду. Не хотелось спрашивать “куда”. Было и так понятно, что не за хлебушком. — Говорят, очереди, но похуй, разберусь. Придумаю что-нибудь. Постараюсь держать в курсе, но не уверен, будет ли связь. Не рискуй и не высовывайся, никому легче не станет. Отвратительно прав, конечно. Потому что то, что сделает Тёма — сомнений не было, что сделает — действительно поможет. Негодный даже в военное время Володя настолько полезным оказаться не сможет, а уж шансы на успех гражданского сопротивления внутри страны смехотворны. — Потому что ты мне живым нужен. Звенящая тишина. Ответить нечего. “И ты мне” — но что делать, если ты своей стране сейчас нужнее? Молиться, разве что. Хоть кому-нибудь. — Если… За мамой с Мишкой присмотри. Береги себя, пожалуйста. И, конечно, “люблю”. Конечно, не на этом языке. Это мог быть последний разговор. Это каждую секунду могла быть последняя реплика. — И я тебя. Обязательно увидимся. — Не могу обещать, но сделаю все, что смогу. Прости, что так. — Дурень. Тут если кому извиняться, то мне. — Нашелся, блять, виноватый. От тебя ничего не зависит, давай без коллективной ответственности сейчас. Это я понятия не имею, как у меня жизнь сложится уже через пару часов. Где понадоблюсь там и сложится. Я не могу иначе. — Тём… Ты все правильно делаешь. По совести. — В душе не ебу, что у вас будет происходить, но вангую, что ничего хорошего. Поищи способы съебаться, вытащи деньги со счета сам, я не очень соображаю сейчас. Ты зачем все перегнал-то… — Вам нужнее. Задонать, в конце концов. А я что-нибудь придумаю. — Идиота кусок. Еще раз, в пизду коллективную ответственность, мне важно, чтобы все мои близкие были в безопасности — и одни сейчас в дороге, а ты собираешься под мостом жить, похоже. Меня это не устраивает. — Понял-принял. Окей. Спорить с Тёмой было невозможно совершенно. Не потому, что его положение сейчас хуже — а потому, что никогда не было по-настоящему возможно, он всякий раз отказывался прав. — Это и твоя страна тоже, мой хороший. Да, я никак не могу это документально доказать, но мы-то с тобой знаем. Ничего, и это исправится, и все остальное не навсегда. Приедешь еще, будут нам и набережные, и наша лавочка, и тот дуб… Помнишь? — Помню, конечно. Трогательное такое. Целовались тогда среди ночи, в самый первый раз, после поезда. Влюбленные, счастливые, юные совсем, вся жизнь впереди. Жизнь, которой с сегодняшнего дня новый, очень горький отсчет. — Мне идти надо. Не скучай. — Буду. Удачи, мой золотой. Все время скучал. Истерическое обновление ленты прерывали уведомления. “Закрыто”. “И тут закрыто”. “Записался, но говорят, что пока не надо, буду искать”. “Заебался таскать мешки с песком, но в голове вроде просветлело”. “Они на границе” — “Ура”. “Меня домой выпинывают, а я спать не хочу” — “Книжку почитать?”. Так делали иногда. Какую-нибудь — на самом деле, не очень важно, какую. Хоть учебник. Тёма чудесно засыпал под какую-нибудь муторную херь. “Да. Позвоню, как доберусь” День не обсуждали. Вообще ничего не обсуждали. Просто Володя вслух и с выражением читал — отнюдь не в первый раз — Брэдбери. Судя по посапыванию помогло, но остановиться не получалось. Тогда бы пришлось выглянуть в окно, где сначала небо окрасилось багровым, а потом солнце за одинокой тучей казалось совершенно черным. И так день за днем. Что-то хорошее только по ночам — если на заднем плане не слышно ни тревоги, ни взрывов. “Не взяли”. “Волонтёрю, хули, хотя вроде тренироваться будем”. Вроде же безопаснее так, да? Ну пожалуйста. Семейный чат, куда старались постить котиков, незатронутые городские пейзажи, еду и не обсуждать лишнего, кроме редкого самого страшного. Сначала друзья друзей. Потом “помнишь Ника?”. Теперь его только помнить. Эта волна, это чертовое цунами все ближе подбиралось. Уносило за собой не только прибрежную линию, но уже целые города. И разговоры каждую ночь — если, конечно, была связь и электричество. Самые важные разговоры, ради которых стоило продираться сквозь эти чертовы бесконечные дни. Друзья схему придумали: дурная, на грани фола, но давала по крайней мере какое-то время. Пришлось побыть неосторожным и высовываться, но это такие мелочи. Пронесло же. Какая разница. Люди совсем. Пошли навстречу. По закону, конечно, совсем не обязаны были. В одном городе теперь. Можно помогать с мелким, таскать маме — да, она разрешила так называть — пакеты из супермаркетов и верить вместе. Тёма так радовался. И вроде даже… Зажили, что ли. Решали гуманитарную катастрофу каждый на своем участке. Всей семьей. Такие забавные разговоры: “А вы откуда?” — а в ответ две столицы, не укладывающиеся в одном предложении, если ты хоть немного вменяем. “Мой сын, его муж”. Неиронически провернули эту операцию — не очень убедительный правовой статус и не поможет, если вдруг что, но очень хотелось. Заключение брака по зуму за океаном это забавно, конечно. Зато кольца одинаковые нашли. По кольцу Тёму и опознавали. И никакого ведь предчувствия не было или что там говорят. Ужин готовили под мультики, обсуждали, как день прошел. Ждали, что Тёма скоро освободится и, как всегда, позвонит, и они будут хохотать все вместе. Если годом раньше жизнь разделилась на “до” и “после”, то после того, как маме позвонили, а она почернела в мгновение, жизнь просто перестала существовать как категория бытия. Не нужно было говорить — потому что это значило допустить мысль, что так может быть. А так не может. Не помогла бумажка, конечно. Не пустили. Приносили свои соболезнования, извинялись, опускали глаза. Но не смогли пустить. И невозможно их за это осуждать. Не попрощаться никак. Не успокаивало и то, что увидеть напоследок бы все равно не получилось — закрытый гроб, еще и сгорел почти полностью, солнышко. По экспертизе однозначно посмертные, к счастью. Если тут может быть счастье. Он не мучился, сказали, что, может, даже понять не успел, что все закончилось. Володя мог позволить себе страдать несколько дней — пока сидел в чьей-то квартире у самой границы. На поездку всем миром собирали, мир был добр. Столько поддержки. Не в деньгах же дело. Больше всего тронули люди из той Тёмкиной жизни, которую они знали уже только по рассказам. Эти люди благодарили. Было, за что. Очень выручали, кто сам через это прошел. На группу позвали… Онлайн, конечно. Чуть ли не по всему глобусу. И так срезало от того, что предубеждения никакого. “Они убили моего мужа”. Общее горе значит гораздо больше, чем ориентация или гражданство. Слушали — наверное, далеко не в первый раз — эти захлебывающиеся истерические вопли. Столько не виделись. Не попрощались. Никогда не получится попрощаться. Не было ничего сверхуникального, таких тысячи. Кого-то тоже не пустили. Не один. От этого, правда, страшнее только. Говорили, — ну, кроме совсем не дежурного сочувствия — что со временем получится научиться с этим жить. А это придется делать, хочешь или не хочешь. Потому что кому-то надо оставаться сильным, водить ребенка по кружкам и сопровождать маму по больницам. А ни дуба, ни лавочки не осталось давно еще — только выжженная земля. В день похорон фотография случайно в ленте попалась. Он, конечно, знал. Просто берег.