Море

Лэйн тряхнула головой: копна темных волос завесой замельтешила перед глазами. Она смеялась, невольно прыснув — вот только смех этот слышался странным, полным задохнувшегося в ней удивления и неверия к произнесённым Борисом словам. Никаких нервов не осталось на здоровую реакцию, поэтому ей оставалось только негромко посмеиваться, театрально вытирая с глаз несуществующие слёзы. — И что ты хочешь этим сказать? — выдохнув, с вызовом спросила Лэйн. — Прости, но у меня нет карты, которая помогла бы тебя вытащить из этого… — она неопределённо дёрнула рукой, обводя взглядом кровавый горизонт, — места. Борис смотрел выжидающе долго и терпеливо, задумчиво потирая перстень на обглоданном пальце. Звук скрежещегося о кости золота в мертвецкой тишине оглушал, и на мгновение этот самый скрежет стал для Лэйн безумно громким, безумно оглушительным, таким, что закладывало и звенело в ушах, Земля начинала вращаться в другую сторону, люди — ходить на руках, а солнце — вставать на Западе. Девушка устало провела неестественно холодной ладонью по своему горячему, как кипящее масло в казане, лбу. — Борис, я правда не… — У мертвых тоже есть свои дороги, — перебив, хрипло выговорил он слипшимися от долгого молчания губами. На короткий миг у Лэйн в голове пронеслась мысль о том, что перебивать было совсем не в духе Бориса, но она замолчала, увлечённо ожидая следующую истину, которая так легко слетала с его языка. — Пути эти пролегают в пустырях, которые находятся далеко за пределами человеческой жизни. Бесконечные потоки уходящих душ не протекают безропотно и молча — их гул доносится и до перекрестков мира живых. Звуки эти проникают в наш мир сквозь трещины и щели, оставленные пороками, насилием, жестокостью… На этих словах Борис умолк и направил полный печали взгляд куда-то в сторону, при этом не прекращая своего навязчивого действия с перстнем, а потом внезапно замер. Лэйн поняла, что его снова «унесло не в ту степь», как однажды выразилась Люба, застав как-то раз Бориса совершенно застывшим, окаменевшим: с испугу старушку чуть не хватил удар. Лэйн против воли залюбовалась будто высеченным из гранита лицом, не потерявшим свои величественные черты даже будучи мертвым. Леденящие душу голубые глаза вновь обратились к ней, и Лэйн могла бы быть до ужаса банальной, сравнив их с заледенелым озером или инеем на окнах, но предпочла отметить про себя, что глаза эти — те самые глаза, зрачки, радужка, смотревшие на нее — сравнимы скорее с убойной морской волной, разразившейся в шторм. Освещенная ударом молнии и безграничная в своем могуществе, эта волна поглощает на своем пути все, до чего дотянется ее холодный язык. Живое, мёртвое — все ей едино. Желание владеть, распоряжаться… Борис продолжил спокойно, будто и не было этой странной, затянувшейся паузы: — Мрачные пути, безжизненные пустыри, вечно движущиеся потоки душ, затерявшихся на извилистых дорогах без обочин. Без обочин, но с указателями, которые иногда ведут в мир живых. Но ни в рай, ни в ад указателей на тех дорогах нет — только в наш мир, да и то — не все и не всегда видят и их, — Борис со свистом втянул носом воздух, и Лэйн без задней мысли повторила за ним. Пахло одновременно ничем и всем. Металлом, сыростью, болью. Одиночеством. Борис тем временем продолжал, но уже громче: — И муки этих душ, умноженные на боль и горечь, отягощены вечным поиском пристанища и покоя. Для них уже нет ни возможности что-то исправить, ни шанса на перерождение, — создалось впечатление, что последние слова дались ему с особым трудом. — Их существование — мучительное небытие, их наказание — сохраненная память. И бесконечное движение по пустырям. Борис обессиленно рухнул на стул. На столе, укрытым кроваво-алой скатертью, одиноко тлела свеча. Лэйн же осталась стоять — деревянные ноги отказывались гнуться и нести хозяйку как можно дальше отсюда: из этого места, от этого мужчины. Он пугал. Завораживал. Будто оплетал сетями, которые искусно ткал все эти года в ожидании новой души. Лэйн мечтала никогда не родиться на этот свет, чтобы не стоять сейчас вот так, прямо перед ним. Совершенно безоружной, имея в качестве перочиного ножа только злые немые слова. И эти невысказанные слова гнили в ней, пускали свой трупный сок прямо по венам, добирались до легких, сердца, мозга. Отламывая от себя по кусочку каждый день, переступая через гордость, трудясь над переводом книги, Лэйн совсем теряла себя. Пока не встретила Бориса. И теперь теряла себя в нем. Борис имел над ней власть, но его нельзя было назвать кукловодом, а скорее азартным игроком, однажды поставившим на кон слишком многое. Ставка не сыграла. И теперь их разделяла целая жизнь. — Ты носишь мой подарок, — подметил Борис, неожиданно оказавшийся за спиной у Лэйн. Она не дрогнула и лишь кинула мимолетный взгляд на украшение. — Нравится? С этим вопросом он указательным пальцем потянул на себя цепочку: нанизанные на нее камни мягко застучали. — Оно красивое, — невпопад ответила Лэйн, шумно дыша. Грудь неровно заходила. — Знаю, что нравится, — утвердительно произнес Борис, склонившись над самыми ухом. Подушечками пальцев пробежался по худым плечам, позволив себе такую смелую вольность, и выдохнул: — Станцуем? Не дожидаясь ответа, костяной рукой он схватил ее за запястье и закрутил вокруг своей оси. Они встретились лицом к лицу, глаза в глаза. Лэйн не произнесла ни слова, словно чего-то ожидая: то ли сгорая от нетерпения, то ли от тупого безразличия. Ей было неясно. — Мне всегда нравился Магомаев, знаешь, — как бы невзначай начал Борис: его большие ладони легли на изящную талию, толкая взад-вперёд, делая плавные шаги, ведя Лэйн за собой.

Грустные звезды

В поисках ласки

Сквозь синюю вечность

Летят до Земли.

Море навстречу им

Детские сказки

На синих ладонях

Несет корабли.

Лэйн подняла удивлённые глаза на Бориса, начавшего петь вполголоса. Сердце заныло, желая быть к мужчине ближе, а тот наоборот, держал дистанцию, разжигая тем самым ещё большую страсть. С упоением скользя в вихре танца, Лэйн кружилась, по щиколотку утопая в воде. Все внимание было направлено на Бориса, так вовремя потянувшего за ожерелье поводок. Безупречная безделушка провозглашала абсолютную власть этого мужчины над ее тщедушной душой. Поворот, еще поворот: сбивая ритм сердца, дыхание, Лэйн глядела только на разбушевавшееся море в глазах напротив. Живое, мертвое — все ему едино. Он владел, распоряжался…

Море, возьми меня

В дальние дали

Парусом алым

Вместе с собой.

Заполненная морем до самых краев.